Матушка для полуночника

Застав меня с книгой в руках и с красными от слез глазами, он бросился ко мне и взволнованно спросил:

— Мамочка, почему ты плакала? — он опустил взгляд на дневник Криштова, и я быстро его захлопнула. — Да так, прочитала грустную историю. Ты хорошо покатался? — я заулыбалась и поднялась, убрав дневник в ящик стола.

— Да, попытался обратно долететь летучей мышью, но еле смог. Лыжи тяжелые. Эржбет говорил, что когда я вырасту, то смогу нести по воздуху взрослого человека.

— Серьезно? Ничего себе… ты прямо Бэтмен! — я взяла его за руки, и мы закружились по комнате.

— Значит, завтра с утра пойдем на озеро, только чур встаем пораньше, — предупредила я, выводя его из комнаты. Одна моя половина рвалась к Эржбету – броситься ему на шею, обнять и сказать: «Твой сын нашелся. Это же Матвей!», а другая велела молчать и скрывать правду до тех пор, пока он сам этого не поймет. Только как? Неужели я такая же эгоистка, как и Криштов? Хочу удержать ребенка подле себя и скрыть настоящего отца, того, кто потерял надежду соединиться с сыном.

Но ни через неделю, ни когда пришло время снять гипс, я не рассказала. Наши отношения с Эржбетом постепенно развивались. Я не чувствовала его колючего взгляда, не слышала язвительных фраз, он был… сама любезность и внимательность. Особенно с Матвеем, и каждый раз, смотря, как они вдвоем проводят время то за книгой по истории вампиров, то за изучением магических формул, у меня на глаза наворачивались слезы. В один из вечеров я не выдержала и покинула библиотеку.

Но не успела я войти в комнату, как меня осторожно взяли за запястье и крепко сжали, развернув к себе.

— Почему ты плачешь? Почти две недели ты молчала, и в твоих глазах стояла невероятная грусть. Ты тоскуешь по своему миру, по работе? — он говорил тихо, а я пыталась не расплакаться.

— Нет, все не так, просто я… — слова раздирали горло, сжимали его, создавая неприятный ком. Хотелось закричать и ударить себя, выплеснуть тайну наружу.

Вот он. Стоит передо мной, искренне желает узнать, что меня мучает, что со мной происходит, а я молчу.

Душа мечется в агонии стыда и совести.

— Ты горишь! — стоило его холодной ладони коснуться моего лба, как он подхватил меня на руки, уложив на кровать. — Давно это началось? Почему ты не сказала, что заболела?

— С утра была ломота в теле, мы ведь всю неделю то на лыжах, то на озере катались на коньках, — залепетала я, наблюдая за тем, как он налил в стакан воды и дал выпить.