Любовь не на шутку, или Райд Эллэ за!

— Жуть первое, или второе?

— Всё жуть, но первое — особенно.

Несколько мгновений мужчина удивлённо смотрел на меня, а затем расхохотался в голос.

— Значит не стоит рассказывать, что переодевал тебя тоже я?

— Точно не стоит! Вот зачем это, а?

И правда, знать подробности совершенно не хотелось. Теперь и разговаривать с ним сложнее, стоило подумать, что он меня видел в чём мать родила.

Фанатик снова рассмеялся, а мне стало как-то невесело.

— Ладно, не тушуйся. Сказал же, пока ты здесь, тебе ничего не грозит.

Дождавшись, пока доем, оленерогий забрал поднос и своё раскладное сиденье. Остановившись на пороге, вдруг спросил:

— Ничего не хочешь сказать?

— Спасибо? — Удивлённо подняла брови и категорично отрезала: — Нет.

Культист снова огласил смехом окрестности. Кажется, я сегодня только и делаю, что его веселю.

— Может, желаешь что-нибудь спросить? — задал он наводящий вопрос, попав в самую точку, но я продолжала молчать, хотя язык так и жгло. — Ну как знаешь, Халли, — вдруг он назвал меня по имени, прежде чем дверь затворилась.

Райд Эллэ

Похоже, морить пленников голодом у культистов принято не было, ну и я не стал выпендриваться, съел всё до крошки — неизвестно, когда доведётся перекусить в следующий раз. Чувствовал себя по-прежнему неважно, а потому решил поспать, пока есть такая возможность, но прежде принял ипостась — у зверя сон чутче и регенерация намного выше, да и лежать на полу удобней.

Засыпая, думал о Халли и о странных словах культиста: «Не сейчас». Что оленерогий этим хотел сказать?

Разбудили шаги. Услыхав их, стал человеком, задолго до того, как кто-то приблизился к моей клетке. Судя по запаху, это маг, что так неудачно перешёл мне дорогу. Плохо. Вспомнив предупреждение оленерогого, всерьёз обеспокоился — воздействие магией крови вредит мозгам, а я против этой напасти совершенно беззащитен.

Притворился спящим на всякий случай, но фанатик не пожелал снова надо мной издеваться. Недовольно сопя, потоптался под дверью, подёргал её раз-другой и ушёл. Урод, источал злость и раздражение, точно гнилой плод груши-реликта смрад и зловонную жижу. Волна его эмоций была настолько мощной, что окружающие, и без всякой эмпатии должно быть, чувствовали себя неуютно.