Нордшельский отшельник

Но когда ветер распахивал плащ, или незнакомец непринужденным движением доставал меч, можно было заметить небольшой сероватый галстук-жабо, легкими складками опускающийся к груди. Руки его обрамляли кожаные темные перчатки. Ножны не было видно, но эльфийка была готова поклясться, что они украшены рубинами, как и рукоять меча, хоть в бою она ее не приметила. Почему-то он ассоциировался у нее с алым рубином. Оценив его наряд быстрым взглядом, она оглядела и себя.

Он одел и ее себе под стать: темная рубашка висела свободно, пока она не заправила ткань под пояс ножен, большие штаны пришлось подпоясать, чтобы хорошо держались на талии.

Высокие походные сапоги на шнуровке доходили до середины голени. Очень теплым и плотным оказался новый темный плащ — настолько длинный, что волочился за ней по земле. Хорошо может скрыть ее под покровом ночи. В таком далеко не убежишь, но зато не замерзнешь. По привычке она собрала волосы под ободок и натянула капюшон, но мечник с усмешкой заметил, что ее уши видно издалека.

Несмотря на ее внутреннюю злобу, она не торопилась уходить; сказывалась большая усталость, и из своего небольшого привала она решила вытянуть как можно больше — еды, оружия, информации. Они расположились у костра, будто старые знакомые.

Лэниэль не хотела расхаживать по лесу, привлекая еще больше внимания, поэтому пришлось хитрить с волосами, пытаясь плотнее прикрыть свои уши. Пока она занималась плетением кос, он поджаривал грибы, поддерживая огонь.

Эльфийка уже стала привыкать к тому, что собеседник игнорирует ее вопросы, поэтому оба молча сидели у костра, пока он не нарушил пение сверчков.

— Я знаю, что ты намерена в скором времени уйти. Позволь мне присоединиться к твоему нелегкому путешествию.

Лэниэль с удивлением и недоверием подняла на него взгляд. Помолчав и некоторое время взвешивая его предложение, она все же ответила:

— Я не уверена, что союз между тобой и мной может кончиться хорошо, незнакомец.

Ты следил за мной… и ты живешь тут в одиночестве явно не просто так.

— Я понимаю твое недоверие, но… Здесь так одиноко, — такая откровенность заставила ее опешить на миг, отчасти оттого, что в его голосе проскользнула настоящая тоска. — Ты первая, кто пришел сюда за добрые сотни лет. Первая с по настоящему доброй душой, не запятнанной чернью.

Слащавые речи звучали для нее еще более подозрительно, поэтому она медленно выпрямилась, напрягаясь.