Нордшельский отшельник

— Шираны пронесли этот обряд через тысячелетия, но он давно позабыт и утрачен. Как и драконы.

Они сидели перед костром – он опалял и нагревал окровавленные когти, чтобы они прочно пристали к эластичному доспеху, а она помешивала костер, наблюдая за его кропотливым трудом. Огонь приятно трещал, подмешивая в какофонию лесных звуков свой узнаваемый тембр. Марон ушел куда-то в леса, чтобы поживиться последними, готовыми пропасть из виду из-за заморозков, грибами.

— Ты жалеешь о чем-то?

— Что?

Он оторвался от своего занятия и бросил на нее слегка сбитый с толку вопросительный взгляд.

— Жалею?

Бам! – это словесное копье, похоже, попало в самое яблочко, отчего эльфийке сразу стало неуютно. Захотелось попридержать язык за зубами, отмахнуться, сказать, что ему послышалось, но времени назад не вернешь.

Лицо мужчины сразу приобрело растерянный, затем опечаленный вид, который в мгновение ока скрылся за отрешенностью. Как будто он ловким движением надел свою излюбленную маску.

— Просто вспомнил несколько моментов из жизни, вот и все.

Лэниэль кивнула, не решаясь продолжить разговор, и перебросила прогоревшую с одного конца палку в другую руку. Слегка измятая тряпка, которой он перевязал порез, вымазалась в саже.

Но Норд неожиданно продолжил.

— Я вспоминал семью. Прошло уже столько времени, что кажется, это было в прошлой жизни.

Девушка замерла. Они впервые говорили о семье. И она не была уверена, что будет готова на откровения, но все произошло само собой.

— Что с ними случилось?..

— Погибли…В несчастном случае.

— Мои тоже.

Сердце резануло ножом. Рана, затянувшаяся много десятков лет назад, сейчас кровоточила с новой силой, и у нее больше не было сил ее залатать.

— Но не в несчастном случае, а в одной из битв. Мы как будто всю свою жизнь только и делаем, что отстаиваем свое право на существование. Это ужасно.

Норд вздохнул еще печальнее, и отвернулся. Чувство вины, отпустившее и предоставившее ему передышку, упало на душу неподъемным камнем вновь.

— В том числе и из-за меня.

Теперь они оба жалели об этом витке разговора, и уже не было никаких шансов исправить его направление. Оно катило на них, как телега со взбешенными кобылами, которых было невозможно остановить.

— Да, но… Ты лишь исполнял чужую волю.

Жалкая попытка обелить его сущность. Он резко поднялся на ноги, отчего миска с коготками перевернулась, и они рассыпались по земле.

— Не нужно, Лэн. Этим ты ничего не исправишь.