Нордшельский отшельник

Лошадь его начала понемногу замедляться, выбившись из сил, а пустыню уже успел сменить Нордшельский лес. Они мчались по западной стороне от Милтона, и даже успели проскочить озеро, снабжающее город. Теперь копыта погружались в речную воду, боролись с перекатывающимися камнями, и им пришлось сбавить ходу. Вилн и вовсе остановился, чтобы невозмутимо попить.

Лэниэль нагнала его и стала отчитывать, как непослушную собаку:

— Что ты творишь?! Норд! Что с тобой происходит?

Брови ее сошлись на переносице, а голос задрожал.

Марон остановил и своего скакуна, который теперь отдыхал, настороженно покачивая хвостом. Парень уверенно шел к ним, меч в его руке покачивался в такт движению – шаг палача, готового показать зрелищную сцену зазевавшемуся народу.

Вилн и ухом не повел. Девушка спрыгнула между ними, выставляя руку в сторону подростка.

Демон перевоплотился, чтобы уверенно отодвинуть ее с места, и она не смогла воспротивиться – он сделал бы это даже одной рукой.

— Отдай его, — просипел Норд, протягивая к нему когтистую черную руку, похожую на лапу дракона.

— Что отдать? – хмуро спросил Марон, глядя на Лэниэль. Когда первый испуг спал, а лошадь успокоилась после погони, он забеспокоился за ее здоровье и сохранность сильнее, чем за свое.

— Последний осколок.

Когти его легли на правое плечо мальчишки, аккуратно, но цепко сомкнувшись на нем, а другая рука шмыгнула в длинный карман рубахи, выуживая из него небольшую лиственную веточку – заклепку.

Марон бесстрашно перехватил свою семейную реликвию, отбирая ее из когтей демона, и мгновенно побагровел.

— Ни за что! Это семейная ценность, передаваемая поколениями!

Чудовище засмеялось, грудь его заходила ходуном.

— Мне нуж-ж-жно это, — протянул он, словно назойливый шмель в летний день.

Диалог зашел в тупик, и он отступил, слегка дрожа от нетерпения. Но у него еще оставался последний шанс.

— Лэниэль, разве ты не веришь мне?

Это была нечестная игра на чувствах, которые постоянно сменяли гнев на милость, а милость на прощение. Но затем их борьба возобновлялась, распаленная яростью, и все начиналось сначала.