Нордшельский отшельник

Лэниэль чувствовала, что глаза ее начинают смыкаться. Ноги то и дело запинались о камни и корни – возможно, что лекарство имело побочно-успокаивающий эффект. До того, как она начала клевать носом, отшельник решил понести ее на руках – для надежности.

— Может, мы все-таки остановимся на ночлег? – резонно уточнил Марон, подстраиваясь под его быстрый шаг. Мужчина летел вперед, будто бы и не чувствуя тяжести на руках.

— Нельзя.

— Но почему? Это лишь череп…

— Потому что ты ничего не знаешь об этом мире. Ты всю свою короткую жизнь прожил в четырех стенах, покуда я долго скитался по всем окрестностям и посещал пристанища различных племен и народов.

Грудь Норда усиленно вздымалась, и он умолк, обеспокоенно глядя в сонное лицо Лэниэль. Она мирно спала, иногда шевеля губами, силясь сказать что-то во сне.

Марон тоже притих, теперь затравленно озираясь, но он так и не смог подавить в себе растущую злость.

— Ты весь такой из себя, решительный и злой, разбираешься во всем, и строишь из себя старожила. Но кто же ты без маски? Очумевший дикарь, живущий в лесу? Уродец-шпион, который нигде не может ужиться? Беглый преступник? И почему Лэниэль тебе доверяет?

Норд внезапно остановился, отчего Марон едва не налетел на него. Мечник оказался на полголовы выше подростка, и его физическое превосходство могло сыграть решающую роль в битве.

— Ты слишком жалок и незначителен, чтобы задавать мне такие вопросы, — спокойно ответил Норд, перехватывая скользящее в руках тело поудобнее. Они продолжили путь, но теперь рука Марона настороженно дрожала около рукояти отцовского меча.

«Почему этот выскочка так много на себя берет?» — пронеслось в голове у обоих; бледноликая луна сопровождала всех путников, но видела она намного дальше, чем эльфы или порождения тьмы.

К четвертому часу утра, когда она бесследно растворилась в полотне темно-серого неба, молодой эльф уснул на ходу, и запнувшись о дряхлый корень высохшего древа, полетел носом вниз. Когда он непонимающе распахнул глаза и оглядел пространство вокруг, взору его предстала печальная картина засухи и угасания природы. Лэниэль склонилась над ним и подала правую руку, но он помотал головой и поднялся сам.