Многоликий Янус (часть 2)

Уже перед тем, как свидание закончилось, Оливер поцеловал мою записку и, свернув в малюсенький квадратик, спрятал в кожаный ботинок.

Свекор говорит, что, несмотря на мягкую обувь, ноги сына медленно заживают, стертые о башмаки-коты на толстой деревянной подошве, выдаваемые в каторжной тюрьме.

Понимая, что отцу Оливера в настоящее время некогда заниматься своей усадьбой, я решила периодически наведываться и туда, контролируя окончание ремонтных работ, благо, что в седле я уже держалась довольно сносно.

Как-то наутро, одевшись как можно теплее, я вывела из конюшни свою каурую кобылку, которую прозвала Лисой, и, вскочив в седло, потрусила по прибитой ночным морозцем дороге принимать в свое управление усадьбу князей Саян.

Глава 39. Два вида Ада на земле

Оливер Райли

С таким трудом добытый клок сухой соломы довольно быстро промок, и сквозь прорехи в одежде холодил тело. Я сел, обняв себя обеими руками за плечи, ненадолго стало чуть теплее, но вскоре противные мурашки табунами бегали вверх и вниз по моему телу, заставляя выбивать зубами чечетку.

Тут я вздрогнул и проснулся на своей жесткой кровати в одиночной камере политзаключенных. Да, теперь мне снились сны про тюрьму для каторжников, в которой я провел почти месяц и выжил.

Вообще, еще удивительно, что за месяц нахождения в постоянной сырости и холоде, да при скудном питании я даже не простудился. Тогда оставалось лишь молиться, чтобы суметь продержаться еще немного! Я был уверен, что отец сделает все возможное и вызволит меня из тюрьмы.

Оглядывая сейчас мое печальное пристанище, трудно вообразить, что где-то бывает еще страшнее, чем здесь. Но попади я сюда сразу, боюсь, чувствовал бы себя куда как хуже, не будь недавнего и еще такого свежего в моей памяти сравнения. Но мой нелегкий путь начался из «Каторжного острога», тюрьмы для неимущего мелкого сброда, в основном для воров и убийц.

И там, мне, изнеженному дворянским воспитанием, пусть не шикарным, но вполне уютным жилищем и мягкой постелью, пришлось очень тяжело.

«Чистоплюй» и «белый воротничок» — это были самые приличные оскорбления, отпускаемые в мой адрес местным контингентом.

В огромном, похожем по площади на зал для приемов императорского дворца, мрачном помещении одновременно проживало более трех сотен человек.