Сколько волка ни корми

— Да неужто не чувствуешь — не пахнет волком от него? — сердито перебивает его Нерев. — Человек это, навозом от него шмонит да молоком коровьим — что, думаешь, в скотоводы стаи дальние подались?

— Человек?.. — моргает Верен. — А зачем Бая сюда человека привела?..

— Откуда я...

— Ну и как это понимать?

Распахивается и вторая дверь, резко, словно пнули её — и видит Вран Баю на пороге. Недалеко ушла, видимо. Может, и вообще никуда не уходила.

— Бая, — говорит Вран быстро, все слова её гневные опережая.

— Не спал он! — возмущённо хмурится Верен. — Звал тебя так, что вся граница ходуном ходила, я подумал, может, плохо ему, и проверить решил!

Бая сужает глаза. Снова этот взгляд её недобрый — снова Вран поражается, как многолика она может быть. Не весёлая девушка из леса перед ним уже стоит, а волчица настоящая, с которой все шутки плохи — вот только беда в том, что все втроём они уже пошутили, и не очень удачно.

Смотрит Бая на Верена, смотрит на Нерева. Ледяной этот взгляд, не укоризненный, не возмущённый — просто со свету тебя потихоньку выстуживающий. Ни слова она не говорит, но и не нужно ей это; Верен сглатывает, явно все свои оправдания куда подальше отправляя, Нерев сообразительнее оказывается: тут же пятится и Верена за собой утаскивает.

Хлоп — и как ни таращится Вран на дверь закрывшуюся, никуда она у него на глазах не испаряется.

— Я... — начинает он, на Баю покосившись.

— Ещё одно слово — и с деревьями говорить будешь, вдоволь наговориться сможешь, — прерывает его Бая. — Деревья тебя с удовольствием выслушают, терпеливые они — а у меня терпение на исходе.

Вран хочет было ей вслух ответить, но быстро спохватывается. Кивает только.

Кивает и Бая — и опять исчезает.

Вран без особой надежды в тьме кромешной к двери подходит, руку к ней протягивает.

Земля. Всё такая же тёплая.

Не знает Вран, что и думать по этому поводу. Но одно знает: Баю лучше не злить, и так она им не слишком довольна. Велела спать лечь, значит, хотя бы попробовать надо.

Никогда Вран ещё на земле голой заснуть не пытался — бывало, конечно, валялся на траве у реки, когда солнце уже с неба уходило, но это же совсем другое было.