Сколько волка ни корми

— начинает он, пристраивая верхнюю палочку стоймя к нижней и прокручивая её в первый раз.

И вдруг всплывает в памяти образ лютицы ночной, когда он к волчице-сестрице обращается.

Не в волчьем обличье — в человеческом. Глаза её тёмные и лукавые, волосы её распущенные, густые, мягкие, должно быть, на ощупь; ключицы её точёные, улыбка её смешливая — и сам смех, Врану чудится, что снова слышит он его, далёким-далёким эхом.

И сидит напротив волка деревянного, к которому он прислонился, на другом конце холма, такая же деревянная волчица — и замирает что-то внутри Врана, и уже ни огонь живой разводить ему не хочется, ни хозяев звать — только смотреть.

И гадать: а человеческими ли глаза у лютицы в облике зверином были, как у этой волчицы? Вран-то только спину её разглядеть успел.

***

— Бабка вот-вот проснётся, — сердито шипит Латута. — Увидит, что меня нет, и сюда придёт. У бабки чуйка хорошая, враз на нужное место скачет.

— Заткнись, — просто говорит ей Вран. — Я тебя сюда не звал. Из-за бабки беспокоишься — так домой иди, а горшок я тебе утром принесу.

— Уже утром? — фыркает Войко. — Что, до рассвета с нечисткой гулять собрался? Или, может, сам с собой?

— Уж точно не с тобой, — отвечает Вран. — С тобой лишний миг постоишь — удавиться хочется.

— Холодно, — говорит Деян.

— Так согрейся, — пожимает плечами Вран.

Сумасшедшие эти действительно от него не отвязались, и приходится Врану с ними под звёздами ночными стоять да лютицу ждать.

Которая всё не приходит и не приходит.

— А точный час она тебе не сказала? — не унимается Деян. — Закат, может, или...

— Да, закат, Деян, отличная затея, — кивает Вран. — На закате ей только сюда и бегать, чтобы уж точно все её разглядели.

— Уже час мы здесь стоим, — негромко говорит Ратко. — Я по луне смотрел.

Вран ему не отвечает. Ответить, в общем-то, нечего: ну да, затягивается ожидание. Вран бы сам безропотно хоть всю ночь простоял, но с этими каждый час за пять идёт. И дело даже не в том, что так уж противно ему их общество — просто...

...