Сколько волка ни корми

Обезумевшие глаза у Деяна, на себя он не похож — и куда его добродушие обычное делось, куда ленца тёплая пропала? Искажено лицо его, перекошен рот, страхом изуродованный, криком перетянутый.

Вран ещё один шаг к нему делает.

— Вран?.. — ошеломлённо Деян бормочет. Наоборот — отступает от Врана, и ещё больший страх в его глазах появляется. — Нет, нет, нет... Лес тебя забрал, в лесу ты и... нет, нет, нет...

Да, как неловко — в лесу Вран и остаётся, только вот и Деян тоже здесь.

— Деян, — мягко Вран говорит, через Солна, на земле распростёртого, переступая.

— Деян, ну что ты — не бойся меня, помочь я тебе пришёл по дружбе старой. Старых друзей разве так приветствуют? Ты зачем всё это сделал, Деян? Ты зачем волка убил?

Вздрагивает голос Врана на словах последних — нехорошо вздрагивает, вся мягкость пропадает. Беда. Не пойдёт так. Надо в руках себя держать.

— Упырь, — сипло Душана говорит, с ужасом на Врана глядя. — Упырь средь бела дня! Не говори с ним, Деян!

— Ну что я за упырь, если и впрямь при свете дня хожу? — с кроткой улыбкой Вран спрашивает, продолжая к Деяну приближаться.

— Ты посмотри на меня, милая: глаза синие, зубы ровные, нет румянца лихорадочного. Если упырём бы стал, у половины деревни бы кровь выпил да плоть подъел — разве не так упыри поступают, разве не этим мертвецы нечистые промышляют? Жив я, жив... А вот волк мёртв.

— Душану в невесты ему выбрали, — хрипло Деян отвечает — надо же, и впрямь как с другом старым с Враном разговаривает. Наверное, не переварил ещё витка нового сказки этой страшной, тяжёлым грузом ему на плечи рухнувшей.

— Душану в лес...

Всё как на духу Врану Деян вываливает. Как рассердился на них волк за что-то (кто-то говорил — из-за Врана рассердился, надоел ему уже Вран, вот он в лес его за собой и увёл да там телом холодным и оставил), как начал волк деревню со свету сживать, как шкуры похитил, когда-то им же и подаренные, как ведунью жизни лишил, как домовых всех против общины настроил: перестали домовые деревенским помогать, пакостить принялись, вещи воровали, одежду, еду даже, хоть никогда им деревня на угощения не скупилась — а всё равно другое тащили, не для себя предназначенное.

Как воззвали старейшины к волку, как о пощаде его молили — но не подал волк знака никакого, что смилостивился он, не вышел к ним из леса, не вернули вещи домовые, и шкуры волчьи в дома старейшин не вернулись. Не ублажила волка и жертва первая, бурёнка лучшая, снова промолчал он, снова никак благодушия прежнего не выказал.