Сколько волка ни корми

Обычная бурёнка, не большая, не маленькая, грязно-рыжая — таких коров в деревне Врана целый хлев, повезло деревне с коровами, ни от хворей они не мрут, ни от голода. Верили в деревне: потому это, что ведунье всегда первую крынку молока приносили, вот и задаривали общину волки коровами — чтобы бабушке мудрой приятное сделать.

Теперь, видимо, в обратную сторону дары обернулись.

Лежит посреди прогалины корова на боку, да не просто так лежит — в лужи крови собственной. Запеклась кровь уже, подсохла, весь снег пропитала, следы сапог неподалёку залила — много таких следов вокруг, один на другой наступает, один за другим проезжается: бодалась, похоже, корова, пока ей горло резали.

Горло резали. Вран медленно круп огибает, к горлу приглядывается: ну да, ровно туда и целились.

Вздымается тяжело бок рыжий, плотный, откормленный, следят за Враном глаза, мутной поволокой уж покрывшиеся, валит тонкой струйкой пар из ноздрей тёплых, широких: жива ещё. Специально, видать, не добили. Волкам честь отдали.

И сколько же тащили они её сюда, болваны упёртые? От самой деревни же вели, в лес углубились, не на опушке, как обычно, оставили — в половине дня ходьбы неспешной от дома оказались, да ещё и в месте таком, о котором Вран до жизни своей у порога лютьего и не подозревал.

— Далеко забрались, — задумчиво Солн говорит. — Старательные какие. И это всё нам?

Вроде бы и шутит он, а вроде бы и не весело ему совсем.

Вслед за Враном Солн к корове подходит, на колени опускается — и одним движением ловким ей шею сворачивает.

Стонет корова голосом страшным, человеческим почти — а потом затихает, а глаза так открытыми и остаются. Так на Врана и смотрят мутью своей, мёртвой уже. И Вран в них смотрит. И почему-то тоже человеческими они ему вдруг кажутся — но не укор в них, не боли отголоски, а неистовство чужое возбуждённое. Горят эти глаза затеей навязчивой, мыслью единственно верной:

«ПОЩАДИ, ПОЩАДИ, ПОЩАДИ».

«ЗАДОБРИТЬ, ЗАДОБРИТЬ, ЗАДОБРИТЬ».

Смотрит Вран в глаза коровьи — а видит почему-то всех деревенских разом глаза.

Латуты, Войко, Деяна. Душаны, Ратко, даже отца собственного — и, что хуже всего, матери. Одинаковые, одинаковые, одинаковые глаза. Одинаковые, одинаковые, одинаковые мысли.

— Сумасшедшие, — тихо Вран говорит.

— Предусмотрительные, — Солн его поправляет.

Смаргивает Вран наваждение, от коровы отворачивается — и от всех деревенских тоже. Не лезьте, пожалуйста, не преследуйте чушью своей меня хотя бы здесь.