Институт неблагородных. Тёмные крылья

Ада с головой погрузилась в учёбу и в конце семестра стала лучшей на курсе, видимо, поэтому в День равноденствия ей разрешили посещение столицы. Они с Далидой уговорились наведаться лавку Витора, чтобы дубовик прояснил им некоторые моменты, а точнее вывел из тумана недомолвок, в котором блуждали девушки.

Была и ещё одна причина: пятно на правом бедре Ады стало бледнее, но постоянно жгло и горело. Две недели назад, вечером, когда девушка готовилась к занятиям, оно запылало огнём. По ноге пробежала судорога, да так, что хоть криком кричи! Длилось это не более четверти часа, а девушке казалось, что вечность.

Боль постепенно отпустила, знак на бедре из голубого сделался чёрным, как трупное пятно, но девушка уже смогла подняться с пола и доковылять до комнаты. Хорошо, что за дальними стеллажами библиотеки, где хранились мифы и сказки вперемешку с историческими монографиями ушедшей эпохи Древних, в этот момент никого не было. Лишние вопросы, сочувствие и косые взгляды были равно неприятны Аде.

— Мы всё выясним, — повторяла Далида всю дорогу, как заклинание, пока подруги, скромно одетые, будто две провинциалки, ехали в самоходном экипаже. Временной хозяйкой невиданной роскоши считалась сидящая напротив Селена, у русалки были настолько испуганные глаза, будто её как минимум везли на казнь, а не на увеселительную прогулку. Внезапно появившийся отец так и не показался, зато щедро одаривал ундину подарками через посредников.

— Ты теперь такая и есть, — пожала плечами Далида в ответ на сетования Селены. Ада не вмешивалась в их разговор, слушала вполуха, рассеянно кивая и поглядывая в окно: скоро ли приедут. — А когда знакомство?

— После бала, посвящённого равноденствию.

Ада вздрогнула: она совсем про него забыла, а ведь не явится не могла. А если и Марк придёт? Конечно, явится! Хоть без своей ведьмы и то спасибо! Видеть их вместе было бы невыносимо вдвойне.

— Это здесь, — крикнула Далида, делая ундине знак притормозить.

Лавка Витора была на том же месте в Переулке Модисток, но вывеска “Кружева и сласти” и неяркое освещение витрин говорили о том, что дела у Витора Силкинса пошли на лад.

Внутри перемены тоже бросались в глаза: манекены с винтажными нарядами, похожими на паутину, сновали туда-сюда, как живые.