Обреченные

— А поосторожней нельзя?

— Ноги не расставляй, оковалок! — тотчас же выпалила Ильяза.

Фрагвендельбинг собрался ответить, после чего непременно завязалась бы перепалка минут на десять — для добрых соседей обычное дело, нечто вроде обмена любезностями и разговоров о погоде, но своеобразных, с пикантной остротой. Жители Медрица не видели в подобном времяпрепровождении ничего особенного и зла друг на друга не держали.

Райт тяжело вздохнул: он подобных развлечений не понимал и быть, пусть и невольным, но свидетелем их, теряя время, не хотел.

Но тут Фрагвендельбинг увидел его и шарахнулся, как от прокаженного.

— Господь помилуй! Вот же угораздило, — бросил он и выметнулся за дверь, тотчас же забыв и об Ильязе, и о собственном обеде.

— Нечисть! Еще и пообщаться не дал с соседушкой, — прошипела Ильяза и вышла из лавки с видом оскорбленной невинности, вскинув длинный курносый нос и раскачивая обширными бедрами.

«Ах, какая баба», — всякий раз восхищенно приговаривал лавочник.

— И вам всего доброго, регга, — попрощался Райт с уже закрывшейся дверью.

На месте продавца стоял Каньд — сын лавочника, который Райта терпеть не мог. Впрочем, один на один лезть к нему Каньд опасался, лишь сотрясал воздух понапрасну оскорблениями, которые искренне полагал добрыми остротами и необидными подначками.

Райт обычно не разменивался на слова, полагая, что псам лаять не возбраняется, а человек обращать внимание на брехливую шавку не должен в принципе.

Сбегал, если недругов было слишком много, и бил безжалостно, если не более трех. Если эти трое являлись ровесниками, конечно. Против пьяного лесоруба он точно продержался бы недолго.

— Вот же поскуда! Всех покупателей распугал! — гаркнул Каньд, впрочем, нисколько не расстроившись. Работать он не любил. Даже то, что удавалось утянуть пару-тройку медяков из отцовской выручки и обвесить какого-нибудь зазевавшегося простака дела не меняло.

— Че? Денежками разжился, мертвячок? Может, уже на кого покусился в ночи темной?

— Три либы говяды, половину либы сливочного масла и зелень, — сказал Райт, не обращая на злые слова никакого внимания. Его и раньше не любили. Поводом больше, поводом меньше — роли не играло. А вот побаивались его впервые.

Чужой страх висел в воздухе, словно незнакомый запах — будоражил, удивлял и… начинал нравиться.