Игла в моём сердце

Под стеной, резко развернувшись на звук и оскалив зубы, сверкал колдовскими изумрудными глазами Кощей, а на заиндевелых щеках застывали белые дорожки замёрзших слёз.

Сказать что-то Василиса не успела, лишь набрала в грудь воздуха, не зная, просить ли прощения или бежать — такая ярость иглами колола от его взора. А колдун же резко встал, выбив из стены каменное крошево локтем в чёрной рубахе. Длинный плащ с высоким воротом подхватил ветер, сделав хозяина похожим на огромного нетопыря, а антрацитовая корона брильянтами засияла в закатном свете.

— Это твоя вина! — проговорил Кощей с такой ненавистью, что девушка вцепи́лась в каменный бортик, срывая ногти. — Твоя вина! Лучше бы ты не появлялась вообще! Лучше бы ты умерла по дороге, чтоб не видеть тебя! Да пропади ты пропадом, царская девка! — и, склонившись, прошипел: — Как же мне жаль, что не я тебя проклял! Будь моя воля, я б тебя ещё в утробе задавил, чтоб не было тебя никогда!

Царевна хлопнула ладонью по своим раскрытым губам, всхлипнула и тут же опрометью бросилась прочь, не видя дороги из-за брызжущих с ресниц слёз.

Когда лестница закончилась, вслепую устремилась дальше, толкнула тяжёлую дверь и оказалась во внутреннем дворе. Резким движением стёрла слёзы, будто ударить себя хотела за неспешность, огляделась и приметила калитку у тех огромных ворот, что видела сверху.

Сколько бежала, не поняла. Очнулась уже в глубоких сумерках, когда сапог увяз в болотной жиже.

— Это я что же? До са́мого леса добежала, что ли? — охнула Василиса, глядя на качающиеся вокруг еловые ветви.

Дороги и в помине не было. Выхода из чащи тоже не видать, а небо из сизого всё чернее становится, того и гляди наступит темень кромешная, и куда деваться, даже звери дикие не скажут.

Встала царевна как вкопанная и с ужасом прислушалась — никого. Только ветер в ветвях шумит, и за спиною веточки, надломленные сапо́жками, потрескивают. И хорошо бы по следам собственным воротиться, да не видно уже ничего. А ещё под ногами хлюпает, несмотря на лёгкий морозец. Болото рядом, не иначе.

— Ох, головушка моя дурная! — заплакала Василиса.