Игла в моём сердце

Ещё чуть-чуть — и появятся, уж с улицы слышен лай…

Наутро стало совсем зябко. Жухлую траву посеребрил иней, изо рта вырывались белёсые облачка, а руки уже кровоточили не только на костяшках, но и на всей ладони.

— Жабья шкура! — с досадой прошипела девушка. — Мало того, что страшная, так ещё и с любого ветерка болючая! Эх! — и засунула кисти в рукава поглубже.

Припасы кончились, а ягоды с орехами, что попадались на пути, особо живот не грели. Похоже, зима решила поспешить, заставляя неповоротливый октябрь скорее пропустить её вперёд верхом на покладистом ноябре, что любил выбеливать поля, едва вступал в силу.

Места́, через которые шла Василиса, пока были людными, да она обходила селенья по широкой дуге. На большак даже издали глядеть боялась, а сельские дороги чаще старалась перепрыгивать, едва касаясь земли, чтобы не оставлять запаха. Так-то недавний ливень всё смыл, и собаки старый след не возьмут. Но это только если новых следов им не оставить.

Что по всем мало-мальски значимым дорогам погоню пустили — как божий день ясно.

— Ох, лишь бы мельнику с семьёй ничего не сделали за то, что меня приютили! — сжимала кулачки царевна, чувствуя, как тревожно в груди.

Видала она в детстве как-то, как царская дружина ловила заговорщика, что царя-батюшку в Навь отправить раньше времени хотел. Ох, лай стоял! Попадаться такой же своре совершенно не хотелось. Пусть Василиса и понимала, что её как того предателя рвать не будут.

— Эх, и зачем я к ним пошла? — махнула она кулачком, серчая на собственную слабость. — Мне-то бока разок обогреть, а им — отвечать за меня! Нельзя добрых людей подводить, нельзя!

Но чем дальше, тем больше приходило в мысли, что придётся всё же рискнуть и людям показаться. Делать-то нечего: или окостенеть в лесу, или идти к кому на поклон да просить ночлега и еды в надежде, что не отыщут их царские ловчие.

Уже темнеть начало, когда впереди почудился запах дыма. Но не такой, как когда неподалёку большое селенье, а так — будто костерок одинокий.

Долго подходила к нему Василиса. И так таилась, и эдак. Даже радовалась немного, что рожа у неё зеленоватая и рябая — не так заметна среди зарослей. И косынку светлую с головы спустила, чтоб не маячила.