Царица Теней: возвращение Персефоны (с иллюстрациями от нейросети)

— встречаясь с отцом, Максим всё время вспоминал самую важную истину, сказанную в ответе на вопрос, почему он, Гефест, способный изменять внешность, остаётся самим собой? «Мне важно тратить божественную силу на то, что я создаю, а не на впечатление, которое произвожу на других». С тех пор Макс, хотя и был довольно красив, предпочитал отдавать все силы работе, вместо создания образа для общего впечатления на людей.

(Мастерская Гефеста на Лемносе)

Гефест, тяжело хромая, прошёл к столу и опустился на стул, предлагая сыну сесть напротив.

— Здравствуй.

Максим принял приглашение. Он уважал отца — большую часть времени Гефест был для него всего лишь мудрым стариком с небольшим молотом, только в совершеннолетие Макс увидел его божественный облик и стал уважать ещё больше. И всё же была тема, в которой уважение переставало иметь какое-либо значение.

— Как мама? Я ещё не заходил к ней...

— Она... — от взора Макса не ускользнуло, как пальцы Гефеста в этот момент зажали ткань брюк в кулак, — боюсь, осталось недолго.

Максим некоторое время сидел молча, затем долбанул кулаком по столу и со вздохом провёл ладонью по лицу.

— Почему ты не упросишь Зевса дать ей напиток бессмертия? Разве это так сложно?

— У Зевса сейчас и без меня дел по горло, — Гефест отвлечённо гладил пальцем острый край стола, — не уверен, что в этом есть необходимость...

— У него всегда дел по горло, а мама умрёт, если ты сейчас...

Теперь по столу долбанул Гефест. Ему не нужно было вставать со стула, чтобы казаться выше — его грозная тень нависла над сыном.

— Думаешь, все смертные достойны этого? Думаешь, мы можем приводить на Олимп, кого вздумается?

— Мама не КТО ВЗДУМАЕТСЯ! — Макс не любил, когда на него давили, и он уже не был ребёнком, чтобы молчать. — Просто ты всё ещё сохнешь по Афродите, и мама тебе не нужна! Можешь врать себе, но говорить, что она недостойна, не смей! — только когда эти слова сорвались с губ, Макс опомнился.

Над отцом и сыном повисло тяжёлое молчание, которое первым нарушил Гефест.

— Ты прав, — тихо сказал он, — но твоя мать тоже мне очень дорога. Я люблю её всем сердцем за то, что она хорошая, добрая и... смелая. Знаешь ли ты, как тяжело любить и терпеть бесконечные измены, и как прекрасно быть любимым и единственным, даже если не любишь сам? Эрос жесток, но мы более жестоки к самим себе... Твоя мать смертная, я не хочу тревожить её покой, я не хочу нарушать уклад вещей, к которому она привыкла.