Лес будет помнить наши следы

У нее мягкое овальное лицо, все в морщинках, и своей округлостью оно совсем не похоже на резкие линии, из которых состоит лицо Дрея.

— Да... Пятнадцать, я запомнила, — кивнула, глянув на карту. На пожелтевшем от времени листке были обозначены точки — тринейры. И расстояние между ними. Но об обожаемых Урсалой деревьях я сейчас могла думать в последнюю очередь.

— А он... Дрей вас не обижает? — шепотом спросила.

— Кто? Серуня? — явно удивилась она. — Ну что, ты он хороший мальчик. Вот сам вызвался крышу починить. Не спит, не ест — работает за троих.

Не может смотреть, как я тружусь, представляешь? Ты поешь, дочка.

Она пододвинула ко мне поближе тряпочку, на которую положила несколько алых ягодок кислой летней брусники.

За что я любила Урсалу, так за то, что она никогда ни о чем не просила, не жаловалась, а наоборот, пыталась обслужить и накормить меня теми нехитрыми яствами, что у нее было. То прибережет несколько найденных ягодок, то угостит пчелиным хлебом, то засушенным кусочком мяса. И неизменно сочилась энтузиазмом и жизнелюбием — откуда только силы берутся?

Сказанному про «хорошего мальчика» я, разумеется, не поверила.

Моя мама тоже говорит, что Рикон — хороший мальчик. А мать Шира повторяет про своего отпрыска все то же, слово в слово, ведь он исправился, стал местным смотрителем за порядком.

«Хороший мальчик...»

Разве можно родственникам верить?

Дождь зашумел снаружи, застучал по окнам, влажно заплюхал по еще сухой земле. Урсала посмотрела за окно. Дверь открылась и послышался гулкий удар, тут же сменившийся сдавленным ругательством.

Звук возвещал, что мужчина входит в дом, а значит — мне пора удалиться. Я не хочу находиться рядом ни с одним из них.

— Серуня опять лоб расшиб, — сочувственно прокомментировала Урсала, складывая потертые листки старой карты.

«Серуня». Я едва удержала улыбку, поднимаясь. И кто тут сосна ходячая?

— Тридцать седьмой и восьмой проверь, Рисанюшка, запомнила? Не будем ему говорить, хорошо? — спрятав в переднике свою тщательно оберегаемую драгоценность, попросила Урсала.

— Не надобно...

Чувства бабушки я поняла с полуслова. Не хотела она снова насмешек, наслушалась уже за года.

— Проверю... Пойду я, бабушка... А он... Пусть ботинок к косяку приколотит, — нарочито громко порекомендовала я, попрощалась и с поднятой головой прошла мимо «Серуни».

— Сосна ходячая! — ядовито бросила через плечо вместо прощальных слов, не оглядываясь, и поспешно ушла домой, ощущая взгляд мужчины на себе. Кажется, недоуменный.