Лес будет помнить наши следы

— Угу, — хмурясь, снова кивнул Дрей, представляя такую же древнюю старушку. — И что, она вечно за тобой ходить будет? У нее, небось, своя жизнь. А если она помрет, что делать будешь?

К «Рисанюшке» он уже запланировал наведаться, поговорить.

— Нет, она пока не помрет... Что мне у тебя? — Урсая продолжала. — Дом чужой, земля чужая, воздух городской, грязный. А у нас тут благодать, место силы, покой... Не то, что ваша суета. Туда-сюда, сюда-туда, а волков — не продохнуть, не чихнуть! А ты, здоров или как? А чего так и не женился? Женщины вроде не чую.

Деток хоть наделал?

— Молод я еще, не созрел, — отшутился Дрей, внутренне мрачнея.

— Ага! Вот-вот седина полезет, а все стебелек свой бережешь. А ты знаешь, что они опадают, отцветают? Как и цветочки женские, у всех одно — со временем все на спад идет, да ближе к земле.

Дрей поморщился.

— Где, говоришь, крыша протекает? — он поднялся, не собираясь обсуждать ни анатомию, ни цветочки, ни отношения.

— Если сегодня держится, это не значит, что завтра не опадет, — категорично возразила Урсала, не поднимаясь.

— Нет, бывают, конечно, таланты. Вот у деда твоего...

Мысленно выругавшись, Дрей скорее полез на чердак.

Глава 3. А впереди все то же?

Оглядывалась я раз сто. Вернувшись домой, застыла перед калиткой в огород, настороженно обшаривая глазами лес, и еще раз убедилась, что незнакомец со шрамом меня не преследует. Только потом с облегчением прошла во двор, пугая мирно кудахтающих кур. Потом долго шаркала грязными ногами по траве, чтобы не нести грязь в дом, и бешено стучащее сердце постепенно притихло, улеглось.

В полутемном, прохладном доме я окончательно выдохнула, превращаясь обратно в себя. Шагать бесшумно я уже не пыталась, и половицы отчетливо поскрипывали под весом тела.

— Рикон! — стукнула в дверь в комнату сына. Оттуда донеслась только тишина.

— Риса! — тут же отозвалась из другой комнаты мама. — Дойди, давно зову. Где была?

— Выходила... Сейчас! — отозвалась я, опять стукнула в дверь сына, прислушалась.

Старая деревянная дверь, сколоченная из досок смотрела на меня глухо и мрачно. — Рикон! Зубастик?

Из комнаты не отвечали. Обеспокоившись, я застучала в дверь сильнее.

— Не ночевал он, — ворчливо откликнулась на мысли мама.

С беспомощной злостью снова долбанув запертую дверь, я пошла мыть ноги. Утренняя шалость развеялась как и беззаботное девичество. Наступивший день снова делал меня взрослой, усталой, ответственной за все, всех, и до одури обеспокоенной.