Один вздох до рассвета

На ее губах виден свежий кровоподтек, сомкнутые золотистые ресницы слиплись стрелками, колечки волос прилипли к покрытому испариной лбу. Дыхание с трудом вырывается сквозь стиснутые зубы.

В груди вдруг болезненно сжимается от непонятной муки и желания немедленно обнять ее – как можно крепче – и защитить, успокоить, утешить… Он резко встряхивает головой, пытаясь избавиться от наваждения, но непослушные руки дрожат, не могут нанести второй удар.

Длинные ресницы вздрагивают и медленно поднимаются. Яркая изумрудная зелень с золотыми крапинками, глубокая, как бесконечные дебри ее родных лесов, излучает ощутимое тепло.

Согревает до самого дна черной каменной пропасти, которая у него теперь вместо сердца. Тонкая рука с трудом тянется вверх, проводит по его волосам, глубоко зарывается в них.

– Однажды… – ее голос, хриплый и срывающийся от боли, почти не слышен. Но эти едва различимые звуки обжигают нервы, как кислота. – Однажды ты вырвешься из этого ада. Ты сильный, ты сильнее, чем все они думают.

Ты вырвешься, и тогда... – ее голос срывается на стон, и голова падает ему на руку.

О чем она говорит?..

Совершенно машинально он прижимает ее крепче, и его ладони помимо воли становятся ласковыми. Она тяжело дышит, не произнося ни слова, и с каждым вздохом жизнь вытекает из ее тела, как вода из расколотой вазы. И он чувствует каждую потерянную каплю так, будто ее высасывают из его собственных артерий

Он пытается усмехнуться, но смех выходит больше похожим на рыдание.

Слова срываются с губ сами собой:

– Не уходи…

Она собирает последние силы и резко вскидывает голову, больно вцепившись пальцами ему в волосы, притягивая его голову к своему лицу так, что кипящая гневом изумрудная зелень застилает весь умирающий мир.

– Да, ты вырвешься, – беззвучно говорит она. – Но до тех пор…– ее голос неожиданно обретает силу и звон, слова вырываются сквозь свистящее дыхание, как удары бича. – Но до тех пор я не желаю знать тебя. Ни знать, ни видеть, ни слышать.

Не ищи меня – не найдешь. И не зови – я не откликнусь. И звезды… – Ее голос неожиданно становится мягким и печальным. – Звезды больше не будут петь, мой лорд.

Затуманенные болью изумрудные глаза медленно проясняются, и в них появляется то особое отрешенное выражение, которое бывает у умирающих.

Она уходит. Ускользает от него.

Неожиданная вспышка страха и гнева – то ли на себя, то ли на нее – скручивает оцепеневшее сердце.