Пляска в степи

Дядька Крут сидел за столом подле князя да княгини и одним глазом поглядывал за дочками-невестами, а другим — косился на Ярослава. Жена что-то говорила воеводе, и тот кивал, но слушал мало. Тягостные думы занимали его голову в столь праздничный, веселый день.

— Крут Милонегович, — он услышал, как его зовет княгиня, — совсем смурной ты и не ешь ничего. Не по нраву пришлась стряпня?

Закряхтев, воевода не успел ничего ответить, как его осыпали насмешками молодчики из дружины.

— Да когда уж нынче дядьке Круту трапезничать, он все глаза стер, за лебедушками своими приглядывая!

— Да подле них и сидеть уж боязно, грозный батюшка очами пожирает!

— Тут и кусок в горло не полезет!

Обе воеводиных дочки, эдакие негодницы, прыснули в ладошки, скрывая смех.

Но им достало совести хоть немного покраснеть. Даже жена, Любава Судиславна, добродушно посмеивалась, сидя подле дядьки Крута.

— Суров ты, воевода, без меры. Дай хоть дочкам повеселиться, когда, как не нынче?

Князь, и тот не утерпел! Поддел беззлобным словом своего пестуна! Его-то оба постреленыша, небось, при мамках да няньках на лавках в горницах лежали.

Строгий батюшка на праздник не пустил, малы, мол, а ведь упрашивали его и дочки, и княгиня!

Ярослав же улыбался, сидя по главе стола в новенькой рубахе. Кмети, порой, смеялись, что князь их, как жену в дом привел, стал наряды менять чаще девок. Что ни праздник, так у него рубаха пошита! Али на старой узор по-другому переложен, красивше, ярче. Слыхал такие пересуды князь али нет, то неведомо.

Но водимую напрасно не печалил, подарки ее носил исправно, не таясь.

И своей щедростью княгиню не обижал! Нынче на праздник Звенислава Вышатовна надела новую свиту из белого аксамита* с серебряным шитьем и соболиной опушкой. Приладила к кике новые височные кольца-усерязи, запястья украсила обручьями с драгоценными каменьями.

Трудно в ней было нынче угадать девчонку из далекого степного княжества, в простенькой поневе да рубахе из грубого полотнища, с одинокой лентой в толстой косе.

Как приветствовала она их тогда, в последний черед; стояла позади стрый-батюшки, позади всей его семьи. А подле Рогнеды и вовсе казалась совсем невзрачным птенцом, толком не оперившимся.

Нынче же, при муже, вон как расцвела! А что бы и не расцвести, коли князь лелеет, понапрасну не обижает.

— Погляжу на тебя, когда твои в зимы войдут да в поневу вскочат, — пробурчал меж тем дядька Крут, глядя на князя.