Наша светлость

Если все так, как ты говоришь, у вас не было выбора.

…за мной долг крови, Кайя. Ты примешь его?

…если тебе станет легче.

…спасибо. Ты говоришь лучше, чем вчера. Кайя, мы думали, что ты молчишь, потому что не желаешь иметь с нами ничего общего. И решили, что это — твое право.

— Я не слышал.

Эдвард помотал головой и коснулся виска.

…нужна тренировка. Говори так. Я уже понял, что ты не слышал. Он с тобой не разговаривал?

…нет.

…но? Я слышу сомнение. Это хорошо. Спектр эмоций тоже важен.

Это не те эмоции, которыми следует делиться.

— На. — Эдвард вложил кубок в руку. — Я только теперь понял, почему тогда ты написал письмо. Не попросил, хотя мы были на расстоянии разговора, а написал. Это было странно, но… я решил, что письмо — только предлог. Для твоего дружка. Как, к слову, он поживает? По-прежнему в каждой бочке затычка?

— Есть такое.

— Еще злится на меня, что на цепь посадил? И за остальное тоже? Ладно, дело не в этом. Говорить начинают в двенадцать. В тринадцать. Пятнадцать — уже поздно.

…двадцать девять.

…именно. А ты только сейчас сподобился. И получается замечательно. Значит, проблема не во врожденном дефекте. Ты ведь догадываешься о причине. Я слышу это. Что он с тобой сделал?

Солгать? Промолчать? Но какой смысл в разговоре, если Кайя будет молчать?

…взлом… взломал… взламывал…

Отрезать эмоции не выходит.

И вроде бы все пережито. Забыто. Или хотя бы спрятано в такие глубины разума, откуда точно не выберется. А оно вдруг выплеснулось гноем из обиды, унижения, оглушающего чувства собственной беспомощности.

— Когда? — Эдвард отводит взгляд.

Уйдет. Сейчас завершит разговор на вежливой ноте и уйдет. Все станет как прежде. Только яснее, потому что исчезнет неопределенность. Кайя ведь с самого начала знал, что так будет.

— Первый раз в тринадцать. Дальше… по-разному. В последний год почти ежедневно.

— Зачем?!

Кайя и сам пытался понять, почему-то казалось, что если найдется объяснение, то станет легче. А оно все не находилось.

Отец не пытался контролировать.

И не лез в память, разве что из любопытства, вытряхивая то одно, то другое воспоминание, делая его нарочито ярким, неживым.

Не принуждал к чему-либо — мелочи, вроде нарушенной координации, не в счет.

— По-моему, ему просто нравилось это делать. — Единственный ответ, который был правдой.

— И ты молчал?

— Кому и что я мог сказать?

Никому. Урфин и тот не знал. Он наверняка догадывался. Злился. Нарывался. И становилось только хуже.