Гимназистка. Клановые игры

— Должны же мы к вам как-то обращаться?

— Вы так и не ответили, зачем я сыскному управлению. Я кого-то убила? — бухнула я, сразу желая определенности.

Врач, нет, целитель помялся, явно не горя желанием отвечать, спросил:

— Вы считаете, Елизавета Дмитриевна, что могли кого-то убить?

— Нет, — в ужасе помотала я головой. — Но я совсем ничего не помню. Ничегошеньки.

Я всхлипнула, он прикоснулся к моей руке, вздохнул. Опять зеленое свечение — и рыдать резко расхотелось.

— Вы никого не убивали, Елизавета Дмитриевна.

Покушение было на вас и вашу маму.

— Мою маму?

— Увы, ее спасти не удалось. Когда соседи вызвали полицию, она была уже окончательно мертва. — Он виновато посмотрел. — Поверьте, Елизавета Дмитриевна, если бы это было в моих силах, я бы ее спас.

Я кивнула, соглашаясь с его словами. Почему-то целителю было необычайно важно, чтобы я поверила: он сделал все, что мог. При словах о том, что моя мама умерла, в груди ничего не шелохнулось, никакого образа не появилось перед глазами. Я не помнила ее так же, как и всего остального.

Возможно, потом, когда я все вспомню, осознание утраты накроет меня с головой, но сейчас это всего лишь смерть человека, которого я не знала.

— Я ее не помню. Я совсем никого не помню. И ничего. Совершенно.

— Такое бывает. — Он участливо похлопал по моей руке. — Организм сам отгораживается от шока. Возможно, для вас это и к лучшему.

— Не к лучшему. Лучше помнить все и всех, — возразила я. — Вы говорите, на меня покушались, но я не знаю ни кто, ни из-за чего.

— Здравое размышление, — мне показалось, что Владимир Викентьевич заколебался, не зная, уступить ли или это не пойдет на пользу моему состоянию. — Но вы пока слишком слабы, чтобы забивать себе голову подобным.

Возможно, он бы еще долго упорствовал, но тут в палату в сопровождении Агаты Михайловны вошел еще одни… врач? Целитель? Темноволосый, кругленький, как колобок на ножках, в халате, при взгляде на который в голову пришло выражение «чехол для танка». И пер он так же напролом, как танк.

Подскочил к кровати, не здороваясь, цапнул меня за руку, которую отобрать оказалось не так просто и которую почти тут же окутало зеленое сияние, и заговорил, чуть картавя и протягивая гласные:

— Агата Михайловна говорит, здесь работа по моему профилю? Барышня, не дергайтесь, вы мешаете проводить диагностику.

— Да, по вашему, — неохотно ответил Владимир Викентьевич. — Елизавета Дмитриевна не помнит ни себя, ни окружающих. Но я не уверен, что для нее это не благо.