Свободная Джуан

Джуан смотрела в бесстрастное лицо Северина и её пугал тот факт, что этот жар гнева, который мелькал теперь и в его глазах, просто сожрет его.

— Ты не хочешь рассказать всем правду? — спокойно спросил Северин.

Аммун перестал смеяться и уставился в лицо своего брата. 

— Я не понимаю, о чем ты? — отмахнулся он.

Северин надавил ножом ему на горло, и Аммун поморщился.

— Говори всем! — приказал юноша. — Открой правду!

Аммун молчал, глядя в черные глаза брата, ощущая холод лезвия на шее, и жар его руки.

Джуан чувствовала, как дрожат её плечи, а в груди болезненно скребёт страх, но не решалась остановить Северина. Верила, что жгучий, как кислота гнев, не сможет сожрать его целиком.

Молчанье почти превратилось в крик, который эхом разносится по омытому кровью побережью и стало настолько тяжелым, что ноги почти не держали.

— Наша семья, — произнес Северин, голосом, который был полон боли.

— Молчи!

— Ты просто хотел стереть с лица земли то, что тебя позорило! Но единственное, чего бы тебе стоило стыдиться — это ты сам!

— Заткнись! — криком оборвал его Аммун, но с места даже не шелохнулся, в его глазах читался мелкий, как спичка, разжёгшийся страх, но что-то подсказывало, что она ещё полыхнёт.

Северин продолжал говорить, словно не слыша его и не замечая, как на шее брата вздуваются вены, а кулаки сжимаются и разжимаются всё чаще.

— Ты помнишь кем они были? — спросил Северин, на удивление спокойным голосом.

Джуан наблюдала за ними.

Аммун зарычал, словно загнанный зверь и произнес:

— Не хочу знать их и помнить!

Джуан удивилась той злости, с которой он буквально выплюнул эти слова.

— Они были с разных сторон.

Северин мельком посмотрел на Джуан и на его лице заиграла слабая улыбка. Джуан так же улыбнулась ему.

— Мать была из Циркачей, а отец из Знати, — громко произнес Северин, так чтобы его слышали все собравшиеся.

Лицо Аммуна исказила гримаса отвращения, но он промолчал.

— Они тайно встречались, вдали от чужих глаз, на самой высокой горе Хайуд. Никто не знал об этом и у них появились дети... мы. Но нет ничего тайного, что не сделалось бы явным.