Марой и хранители

Потом однажды ночью вдруг стали взрываться стёкла в окнах – опять все господа живы. Ну, а рухнувшая башня Белого Речника тем более стала самым обсуждаемым событием, обросшим невероятными подробностями – от восхищения до страха перед магией молодого Делоне. Постоянное присутствие в замке инквизиторов подтверждало подозрения обывателей.

Рене понял следующее. Некто, познакомившись с Юргеном за застольной беседой в Лабасской харчевне, предложил свою протекцию для выполнения одного простого поручения: нужно было изнутри убедиться, что слухи не обманывают, и личность Армана Делоне должна быть обстоятельно изучена в епископате.

Больше всего насторожил факт, будто бы пуританский служка уже успел проверить версию и подтвердил подозрения епископата: молодой сир действительно не мог быть уничтоженным простыми способами. На всякий случай Юрген предпринял «контрольную проверку», чтобы отчёт получился максимально правдивым.

Весь диалог Рене беспокоило молчание метки Вестника, которая должна была, как минимум, выворачивать всю руку, но даже самого мало-мальски знакомого предупреждающего жжения не чувствовалось.

– Ты уверен, что это сработает? – имея в виду очередную попытку Юргена, спросил шёпотом Рене.

– Я утроил дозу, – подмигнул парень.

Рене колебался между двумя решениями. Первое: применить магию и выпытать все шархаловы подробности? Но поскольку разговор происходил на конюшне, пострадать могли животные. Или второе: навалиться на рядом сидящего, позвать Хальца, а дальше действовать по предыдущему варианту, только без магии?

Увидев, что принесённая еда съедена, Юрген забрал из рук, как он верил, сообщника посуду, подмигнул:

– Пошёл я чистить камины, засиделся с тобой.

– Спасибо за обед, – Рене кивнул, – если что, обращайся.

Пошёл провожать, подождал, когда Юрген зайдёт в служебное крыло со стороны кухни, и бегом понёсся к парадной лестнице. Метка молчала рыбой, зато дурное предчувствие визжало раненой собакой.

Пробежался по этажам и с облегчением вздохнул: знакомые голоса по-прежнему доносились из учебного кабинета. Можно было поставить памятник упорству Вернера в его желании вылепить из оболтусов образованных людей. Принюхавшись к себе, Рене решил пока ополоснуться и переодеться.

На ходу в комнате снял котту, зашёл в уборную и цокнул от досады: в лохани осталась мыльная вода, чистую никто не приносил. Испачканная одежда по-прежнему была наброшена на спинку кресла.