Венерианка

Мы искали способы, воздействия на него, добывали ценную информацию частично. 

Министерство добыло ещё кое-какие источники информации, поэтому распорядились утилизировать нашего "гостя". 

Новость застала меня врасплох. Я знала, что это неизбежно, но я не была готова к этому. 

Его казнь должна была организовать я сегодня до полуночи. 

В душе закрутилось отчаяние. Он готов принять смерть, он не задумывается о вечном, он ждет своей участи, на которую его обрекли его собратья. Проклятая судьба.

   На стоянке возле военной части я выжидаю время. На часах девять вечера. Надо бы ехать домой, к своей размеренной серой жизни, но я не могу думать ни о ком кроме него. Положив голову на руль, я думаю о будущем. В голове снова возникли кадры, которых не было в моей жизни: Я гуляю с собакой, он идёт рядом, ласково смотря на меня: "Как я долго тебя ждал", – говорит он в моем воображении. Он обнимает меня и прижимает к себе.

– Сегодня случится нечто фатальное, – сказала я себе, очнувшись от видения. 

Возможно, это мои мечты, которым не суждено сбыться. Я не знала, что делать, как сказать ему слова прощания, я боялась расплакаться. Всё же собралась духом и приказала ногам идти. 

В десять тридцать я вошла в военную контору. Войдя, велела дежурной, чтобы она пригласила на выход трех солдаток в полной боевой экипировке.

– Быть готовыми и ждать на выходе, – скомандовала я. 

Сама спустилась в КПЗ. Максим сидел в камере. Он не спал, сидел на койке, смотрел на пол. Похудел. Увидев моё появление, встал и приблизился к решётке. 

–  Доброй ночи, – поприветствовала я его, опустив взгляд. 

–  Ты? Зачем ты пришла? Это риск, не стоило. 

– Макс, я принесла грустную весть.

– Что ж, я готов. Я все понимаю. 

Он понимающе закивал головой в знак смирения. Максим, молча, смотрел мне в глаза, не двигался с места. Я нервничала. 

– Максим, я постараюсь тебе помочь, я освобожу тебя, – затараторила я максимально невозмутимо.

– Ничего не придумывай, делай, что должна. 

Я смотрела на него и хотела зарыдать, броситься к нему, раствориться в его безмятежности.