Вторжение в Мидгарт

Его темно-синий плащ развевался за спиной, словно крылья огромной птицы, а длинная седая борода шевелилась, будто живая. Один глаз был прикрыт черной повязкой, а другой излучал волшебное сияние, которое накладывало оковы безволия на любого недруга, кто отваживался встретить сей грозный взгляд.

Кузнец замер без движения; он стал подобен живущему в недрах гор существу, обращенному в камень светом восходящего солнца. В том, кто стоял перед ним сейчас, опираясь на длинный посох, он узнал путника, которому дал ночлег несколько дней назад.

А еще в его рассудке, скованном сиянием единственного глаза, всплыло понимание того, кем на самом деле был тот путник, который явился сейчас, чтобы потребовать свой меч.

– Ты завершил работу, Хеовор? – глубокий бас пришельца вывел кузнеца из оцепенения. Держа раскаленный клинок в щипцах, он протянул его гостю и сказал:

– Да, но железо должно остыть.

– Когда он станет холодным, будет поздно. Меч мне нужен сейчас.

С этими словами одноглазый пришелец протянул руку и взялся за багровый от накала клинок.

Хеовор, не веря глазам, раскрыл клешни щипцов – раскаленный металл, казалось, не причинил никакого вреда Одноглазому.

Таинственный гость тем временем поднял клинок перед собой, держа его в одной руке. Прислонив посох к стене, другой рукой он вытащил из-за пояса кинжал. Затем прикоснулся кончиком лезвия к раскаленному металлу и запел:

СОВИЛО – жаркое светило,

Муспелля радость, дочь огня

Времен ты четкое мерило,

И звезды все твоя родня.

Острие заскользило по поверхности меча, вычерчивая магический знак на раскаленном металле. Завершив линию, Одноглазый сдвинул кончик кинжала чуть ниже и стал чертить второй знак, напевая новое заклинание:

ИСА – вековечный лед

Растопит солнца луч.

Растает и ручьем стечет,

Хоть был он и могуч.

Седобородый колдун продолжал напевать заклинание, и под вторым знаком начал появляться третий:

ГЕБО – величайший дар,

Исход всех талых вод,

Изведает блаженных чар

Лишь тот, кто отдает.

Закончив волшбу, Одноглазый сунул кинжал обратно за пояс и внимательно осмотрел стынущий клинок. Не отрывая глаза от трех магических знаков, он произнес:

– Девять долгих ночей провисел я на древе великом, чьи корни сокрыты в недрах неведомых, пронзенный копьем, отданный в жертву самому себе. Стеная от боли, на землю взирал я. Стеная от боли, руны я поднял.

Одноглазый замолк.