Последнее пророчество Эллады: Переиграть Афродиту

Ему было все тяжелее и тяжелее сопротивляться чарам прелестной нимфы… тяжелее и тяжелее сопротивляться желанию наброситься на нее прямо сейчас, напрочь игнорируя все условности.

Владыка Олимпа тонко улыбнулся, провел рукой по темным с зеленоватым отливом волосам обнаженной красотки, и предложил ей вина.

Минта, когда ей предложили вина, была возмущена до глубины души таким пренебрежением своими прелестями, но виду не подала – закрыла за собой тяжелую дверь, ведущую в покои Зевса (очередная безликая комната недостроенного подземного дворца), и, кокетливо хихикая, пригубила вина, после чего послушно опустилась на указанное место.

На колени к Владыке Олимпа.

***

К длинному, полному беспредельного ужаса мужскому воплю примешался истошный женский визг.

Очарование вечера обратилось в прах. Надежда на увлекательное продолжение (отослать Макарию к Гекате, и они с Аидом останутся вдвоем) стала пылью.

Аид выскочил из зала, безошибочно определив и голос – вопил, без сомнения, его венценосный брат – и направление звука. Следом, восторженно попискивая и на ходу строя разнообразные гипотезы, бежала Макария, а чуть позади, мрачно сложив руки на груди, шла Персефона. За те тридцать секунд, которые им понадобились, чтобы добраться до покоев Владыки Олимпа, она раз пять схватилась за голову со словами «ну я же предупреждала», однако пояснять наотрез отказалась.

Дверь была заперта; Аид, не замедляя шага, толкнул ее двузубцем – в этом дворце ни одну дверь нельзя было запереть от него. Створки распахнулись, внутри воцарилась тишина, и взору предстал набирающий воздух в грудь обнаженный Зевс.

– В чем дело?! – прошипел Владыка, и брат, поперхнувшись, ткнул пальцем в Минту.

Та, тоже обнаженная, стояла рядом с большим, в половину человеческого роста, зеркалом, и с ужасом разглядывала свое отражение.

С ее длинных волос медленно стекала зелень. Фигура менялась – увеличивался рост, сужалась талия, лодыжки и прижатые к лицу запястья приобретали изящество, едва заметно исправлялась осанка.

– «Цензура», – мрачно прокомментировала Персефона.