Последнее пророчество Эллады: Переиграть Афродиту

Невидимый песок перестал царапать глаза, и Персефона поняла, что теперь-то может заплакать, но не от боли – от облегчения. Но незачем, незачем совершенно, если можно обнять, положить голову на грудь и прикрыть глаза, наслаждаясь его прикосновениями.

– Ну что же ты, – сказал ее царь, ласково перебирая волосы, легко касаясь ее щеки. – Ну что же ты, моя хорошая…

На большее у него не хватило слов, и он поцеловал ее. Это было яснее всех слов и серьезней всех клятв, и Персефона ответила, целуя его так, как не целовала никого и никогда, как даже не хотела целовать, потому, что раньше все было совсем не так, как сейчас.

Потому, что она и не знала, как это – по-настоящему, и забывать обо всем, и отдавать себя…

Они с царем отстранились друг от друга, когда услышали шаги и чьи-то оживленные голоса. Персефона, в принципе, была морально готова к тому, что это либо Афродита, либо Деметра, но нет – это оказались свои. Впрочем, роль вечно недовольной матери почему-то решила взять на себя Артемида – когда Аид, уже отпуская, скользнул пальцами по ее спине, и Персефона отстранилась, лицо богини-охотницы явственно помрачнело.

Зато у Геры все прекрасно укладывалось – она одобрительно подмигнула – и сообщила, что Амфитриту оставили на попечение Деметры.

– Ареса уже побили до нас? – осведомилась она.

– Да, кстати, а что это он в штанах? – спохватилась Персефона.

Аид неопределенно пожал плечами по поводу штанов, предположив, что Неистовому было скучно и холодно сторожить его, Аида, на голом мраморном полу, и он решил поэкспериментировать с ношением варварской одежды.

– Что самое обидное, я его почти и не бил, – посетовал он. – Хотя следовало бы, как минимум из-за тебя, – он кивнул в сторону Персефоны. – Просто когда я очнулся, он решил меня пнуть. Я схватил его за ногу, дернул, он упал и ударился головой об пол.

– Да было бы чему, – отмахнулась Геката, прощупывающая пульс Неистового. – Очнется. А вот ты, Владыка, выглядишь нездорово.

Глава 28. Аид

Да, он выглядел нездорово, а чувствовал себя так, будто неделю не спал (а, впрочем, блуждание по сознанию Персефоны и правда едва ли можно назвать сном), и еще у него явно брали кровь – запястье было надрезано.