Наследие

Спокойная, величественная, она сидела прямо, по-королевски, аккуратно расправив юбки длинного черного платья. Шея ее была укутана нитями черного жемчуга. Длинные черные кудри заплетены в сложную косу, переброшенную на левую сторону.

- Ты единственная, кто его помнит.

- Не единственная.

- В Аду – единственная, - он нежно повернул ее подбородок к себе. – Лилит. Мне нужно знать, за что его изгнали.

- Это нелегко вспоминать. Каждый раз, - на ее щеках появились первые дорожки слез. – Он долго копил в себе недовольство.

Не решался восстать против него. Идти было некуда. Было только небо, и мир людей, в котором пытались спастись от гнева Создателя остатки атлантов. Я знала, что он думал о Нем. Он считал его жестоким, безжалостным, равнодушным. Именно я, Люцифер, впервые сказала ему, что он вправе выбрать другой путь. Он всегда был одним из лучших детей Создателя. Михаил был всецело на стороне отца, и однажды они очень сильно поссорились. Когда Михаил обвинил Люцифера в гордыне и амбициях, он не выдержал. Мой ангел отправился к Создателю. Я не знаю, чем кончилась та встреча. В тот же день мы с ним ушли. Он меня не звал, но я последовала за ним. Я знала, как важно это было для него. Мы покинули Небесный дворец ночью, и я видела, какие чувства бушуют внутри него… мы не взяли с собой ничего, и к утру уже покинули границы Небесного Царства. Там нас и настиг его гнев… я видела, как вспыхнули его крылья, слышала его крик. И ничем не могла ему помочь… - Лилит вытерла слезы тыльной стороной ладони. - Он горел. Горела его одежда, горели крылья, горела душа. Я видела, как с него сползала кожа, и тут же появлялась новая. Ее клочья, дымясь и вспыхивая, падали на землю, в тот кратер, что образовался на месте падения. А белоснежные перья плавились и искривлялись, источая едкий запах гари и падали. Они корежились, ломая кости и изгибаясь в судорогах...не знаю, сколько времени прошло… боль выворачивала его наизнанку. Как можно причинить такое тому, кого любишь?.. не знаю, могу ли я хотя бы вообразить те муки, которые он испытывал. Однажды, в минуты отчаяния, когда он обнимал мертвое тело Ахримана, он рассказал мне, как это было. Не было души. Не было тела. Все слилось в один сплошной тугой пульсирующий болью ком, и боль эта была размером со Вселенную. Он падал, сознание его летело сквозь облака, время, миры и пространство, боль рождалась внутри него и вместе с ним, становясь частью его сущности и въедаясь в истерзанное тело. Его крики до сих пор звучат у меня в ушах.