Мёд, яд и каравай!

Как вернулись с дозора, сразу доложили про всë Земовиту Сбыславовичу, обнял он меня и благословил по-отечески.

Распрощались мы и началось моë странствие.

Долго ли, коротко ли, приехал я в Сарасерть. Много лет правит там вдова-воеводша Ярена, бабка старая и сварливая. Такой на глаза лучше не показываться. Ей бы ногу костяную — вылитая Яга будет.

И люди там хмурые, добром не славятся. К чужим недоверчивы.

На исходе дня попросился я на ночлег в первой деревне — не пустили, во второй — не пустили. Поехал в третью.

Вижу на перекрёстке люди бранятся: одни с вилами, другие с кольями.

Одни кричат:

— Убьëм волка! Он наш скот поел!

Другие не соглашаются:

— Словим зверя, что от воеводши сбежал! Она за него даст награду золотом!

Увидали меня и обрадовались:

— В нужный час богатырь к нам пожаловал! Ступай, добрый молодец, в лес тëмный, сыщи зверя лютого и сруби ему голову. Огради нас от хищника, защити малых детушек...

Неудобно отказывать, если люди просят. Свернул я с дороги, поехал в чащу густую.

Пока думал, как зверя выследить, он сам ко мне вышел.

Жалко мне стало серого. Не место ему на цепи. Потешил воеводшу и будет.

Снял я с волка железо и говорю:

— Ступай, мил-друг, в лес, кормись там, а селян и скотину не трогай.

Не уходит серый, уткнулся мне в руки, а по морде слëзы катятся. Видно, речь мою понимает.

— Не горюй, — говорю. — Взял бы я тебя в товарищи, но путь мой лежит сквозь чащобы страшные, к самой Яге.

Положил волк мне лапы на плечи, в глаза заглянул... И без слов стало понятно, что пойдëт он со мной хоть в огонь, хоть в воду, хоть за все тридевять земель.

На том и порешили.

Пришлось мне о тëплом ночлеге забыть: с таким сподручником бестолку в избы стучаться, всë одно — не откроют.

Зима студит, ветры злюют. Скитаемся мы с Серым, где искать Ягу не знаем.

В мороз лютый брели по полю. Глядь, впереди печь стоит. Дом вокруг неё весь рассыпался, а она — ничего, возвышается.

И скажу тебе, свет-княжна, что перо жар-птицы раздобыть куда проще, чем сырыми дровами ту печь растопить. Ох, намучились мы с ней, и тепла было, словно кот наплакал, но сподобились кое-как обогреться.

Под звуки весенней капели свернул я в родную сторонку. Тропы там — лишь звериные, нехоженные и неезженные.

Ноги заплутали да сердце вывело.

Покосилась изба Доляны, задней стеной в лесной пригорок вросла, с вековыми корнями сплелась.