Лета Триглава

– Это был морок, – с сожалением ответил Хорс, – песней Сирин-птицы наведенный. Дурной знак, Сирин беду вещает, и хорошо, я подоспел вовремя.

– Как Даньша?

– Спит. Хват за ним смотрел, да ослушался меня, тоже поспешил на помощь.

– Хорошо, что ослушался, – вздохнула Беса, утирая с лица грязь и слезы. – Что же такое там, внизу?

Опасливо глянув через плечо, сглотнула, поджала губы. Еле слышимый гул вращающихся шестерней преследовал до сих пор.

– Навь, – ответил Хорс. – А впрочем, пока это не надо знать. Просто не сбегай так больше, хорошо? И прости за обиду.

Беса подняла взгляд. Лицо у Хорса серьезное, брови сдвинуты. Волновался так? За нее?

– Ты вон какой, – всхлипнув снова, заговорила сбивчиво. – Жизнью ради меня рисковал. К лекарскому делу самой Гаддаш благословлен, и дом не дом – хоромы, и мертвые чудища в услужении, даже сама кровь – барская, – Хорс хмыкнул, и Беса мотнула головой. – Не спорь! Я же все понимаю, не думай, что дурочка поворовская. К тебе со всего света съезжаются, поклоны бьют да ручки целуют.

Икнула, замолчав. Хорс накрыл ее губы своими. Целовал долго, нежно, осторожно по спине гладил здоровой шуйцей. В животе у Бесы снова тепло-тепло стало. Вздохнула, отстранившись, опустила голову:

– Я же грязная, что поросенок…

– Когда это смущало? – усмехнулся Хорс. – Я ведь старовер-выползень, мне можно.

Она вздохнула, улыбаясь глазам и ртом.

– Так вот, как это бывает, – прошептала, обмирая от внутреннего огня. – Думала, так только в грамотах пишут, что поцелуешь – а сердце тает, любишь – и в груди жжет, и в животе будто щекотка. Да что говорить? Ты, верно, получше меня знаешь.

– Не знал, пока тебя не встретил, – горячо отвечал ей Хорс. – Целовали меня усладницы, а в груди пусто было, ничего не чуял. А теперь будто глаза у меня открылись, будто и не жил прежде. Будто только теперь человеком сделался.

– А?

– Люденом, Василиса. И понять раньше не мог, отчего вы друг за друга так бьетесь? Для чего себя изводите? Жизнью готовы поплатиться, чтобы любимого спасти? Наблюдал я много, в каких только городищах не побывал, носило меня по свету, как сорванный лист, а покоя не было. Думал я, что любовь – это что-то вроде изначально заложенной программы, с которой уже рождаешься на свет, а если не чувствуешь любви – значит, нет ее в сердце и вовсе.