Лета Триглава

Толкаясь локтями, Беса продиралась ближе, мельком глядя на разрумяненные лица женщин, на бритые по-червенской моде подбородки мужчин, на пестрые атласные платки и сарафаны, кафтаны с серебряными галунами, на скоморохов, кривляющихся с ходулей: один изображал натурального душегуба с приклеенными под нос щетинистыми усами, другой тряс огромным накладным животом и издавал квакающие звуки, явно изображая Плодородницу Гаддаш.

– Сюда! – из-под ходулей ловко вынырнула Полада, потянула Бесу за руку. Даньша – за ними.

– Где Хорс? – выпалила Беса, отчаянно ища его глазами.

Полада кивнула на помост.

Клеть располагалась у каменных лап богини. Люден внутри нее стоял ровно, держась обеими руками за прутья, и Беса поразилась, каким белым, почти в цвет камня, стало лицо лекаря. В углу рта и у глаза цвели синяки. Халат истрепался и запачкался – насмешка над прежде богатым облачением. Хорс смотрел вперед – но никого не видел, ни потешающихся скоморохов, ни старых знакомцев, взгляд был пуст и черен.

Беса хотела закричать, позвать по имени – язык прилип к небу, и только сжала пальцы на плече Полады.

Толпа тем временем пришла в движение, зашепталась, поворачивая головы к реке. Скоморохи заковыляли в стороны, потешно кланяясь, насколько позволяли ходули. Плеснуло волной, накатило, рассыпалось брызгами, и в брызгах вознесся над лобным местом железный столб.

– Слава Матери Гаддаш! – вострубил волхв, вздымая к небу руки-плети. – Сегодня мы вершим суд над отступником, злостным подстрекателем, смутьяном! В своей гордыне и алчности попрал законы Матери Плодородной! Вопреки решению Аптекарского приказа, лекарствовал без верительной грамоты, подделывал бумаги и рецепты, а кроме прочего хранил людову соль!

Беса пискнула, и ладонь Полады зажала ей рот.

Над ухом надсадно дышал Даньша, прикрывал что-то возле груди – под пальцами посверкивал огонек.

– Есть ли, что сказать в оправдание? – строго осведомился палач, выступая из-под опущенных бородавчатых лап идола. Хорс будто оживился, отмер, вскинув голову, заговорил:

– Все изложенное есть клевета завистников.

За все время службы в Аптекарском не было у меня нареканий, никто не помирал под ножом, не травился зельем, не мучился коликами и лихорадкой. Соль мне подбросили недруги, и я клянусь Матерью, что лекарскую практику не вел, а только помогал советом страждущим. Неужто теперь за добрые советы станут жизни лишать?

– Кто мог подбросить соль? – вопросил волхв, складывая на животе ладони и наклоняясь со своего возвышения.