Лета Триглава

Княжич уродился махоньким, так и рос небольшим да хворым, а как вошел в отрочество – занедужил болезнью, от которой язвы по телу и пламя в груди.

– Болит что? – спросила участливо, трогая Рогдаю лоб.

Он отстранился.

– Н… ет, – вытолкнул через силу. Слабость давно стиснула его в железных рукавицах, но боли, вправду, не было, а только непрекращающаяся тяжесть и ровный, уже привычный внутренний жар. – Батюшка скоро ли вернется?

– Скоро, соколик, не успеешь моргнуть, а он уже здесь, – ласковые поглаживая продолжались, и Рогдаю на какой-то миг стало стыдно, что он, взрослый отрок, уже и в седле сидевший, и с клинком управляющийся, и из пищали бьющий без промаху по глиняным птицам и живым куницам, и даже невесту ему присмотрели где-то в райском Беловодье, в минувшем лете сватов собирались засылать – а вот, лежит колодой на постели, и белье под ним, будто вымоченное дождем, а слабость такая, что в руках ендову не удержать, не то, что пищаль.

Приложив усилия, поймал матушкину ладонь, несильно сжал.

– Ты скажи… чтоб не винил себя… знамо, на то воля Сварга. Не придется возглавить войско Китежа, возглавлю Сваржье… скажи ему…

Матушка закрыла лицо и зашлась сдавленными рыданиями. Рогдай знал, что его слова больно ранят материнское сердце, но от прежней жажды жизни осталось тупое равнодушие, и какая теперь разница, долго ли, скоро ли откроется перед ним небесный свод и Сварг призовет княжича в свою небесную дружину? Может, и к лучшему, если скоро – приспустят мельтешащие за окном флаги, проветрят терем, впустив свежесть вместо лекарской вони, а матушка поплачет, да и принесет в мир нового княжича или княжну.

И все же, перед уходом в Навь охота повидать батюшку. Да только где он сейчас?

Княгиня утерла слезы, убрала под венец выбившиеся косы и махнула няньке – принимай, мол. Сама пообещала:

– К ночи приду еще.

Ее поцелуй был сладок и пах мятными пряниками.

Рогдай терпел, пока его одеревенелое тело ворочали, будто бревно, меняли рубаху и перестилали постель.

– А ты послушай, послушай, что скажу. Баяли знающие люди, будто есть далеко-далеко, за небесным сводом, выше Сваржьего Ока и месяца, выше Сваржьих чертогов, хрустальный терем об одной башенке, одном оконце.