Госпожа леса

Бедолагу обнаружили на следующее утро с проломленной головой, в луже растекшихся розовых мозгов и разбитым кувшином недавно сваренного эля. За воровство Харлем поплатился мозгами, которыми при жизни, похоже, совершенно не думал.

С той поры и повелось, что в харчевню заходили с опаской, а на Борова-Уилла, хозяина заведения, стало страшно смотреть. Как говорили сведущие люди все из-за уговора, свершившегося у реки Медовой.

До харчевни и постоялого двора Гарт, Элинэя и Эла добрались, когда на небе зажглись первые звезды.

Медовая теперь казалась черной извивающейся лентой, и только у разрушенного моста играли на поверхности замерзшей воды оранжевые, как хурма, блики. Их отбрасывали зажженные на берегу факелы. Вставленные прямо в укрытую снегом землю, они освещали округу и маленький кусочек реки. А там, у ветхих потрескавшихся досок, прямо на холодном снегу, сидел скромно одетый мальчишка.

Окружали того мальца четыре всадника. По внешнему виду все воины, но одетые в простую добротную одежду. Вот только их сапоги никак не вязались с внешним видом. Уж, больно дорогой была обувка всадников. А еще напоминала те самые сапоги, которые Элинэя и дед Мальгер нашли у ведьм с Гиблой поляны. На такие можно было обменять кобылу, или три телеги разного добра.

— Ну так что, добрые господа, сыграете со мной? — спросил у тех всадников малец в женском платке.

— А что? — хохотнул один из них, спешился и взял под уздцы своего коня. — Я лет сто не играл в камушки.

Малец, зазывавший на игру, хихикнул.

— А правду говорят, парень, что если обыграть тебя, Медовая «услышит» желание победителя? — с улыбкой в голосе спросил третий из всадников — невысокий, худощавый, единственный с опущенным на плечи капюшоном. Кожа у него была смуглая, а глаза черные, подбородок и щеки покрывала короткая щетина.

Он тоже спешился и встал к Элинэе в пол-оборота, и девушка могла разглядеть его.

— А как же, добрые господа! — тут же закивал мальчишка, перебиравший камушки в дырявых рукавицах. — Какой мне прок обманывать? Мы с Медовой с самого рождения дружны. Она мне и мать, и нянька, и кормилица, и защитница! У нас с ней уговор — я на ее бережке камушки перекидываю, а она слушает все, о чем я ее попрошу.