Ангелы: Анабазис

Тогда он видел себя в глубине колодца, смотрел вверх, на звёзды и чувствовал их пытливый взгляд. И казалось, что всякая звезда – колодец с таким же узником внутри… А ещё однажды он видел как по серебристым трассам бегут капли-решётки, с заключёнными в них людьми… Но раньше, много раньше, он помнил Лес, огромный, как само бытие, словно весь состоящий из Дерев Жизни и Древ Познания. У Леса были старшие братья – Лунь и Дождь, но они уже отчаялись встретить того, кого ждали… Знать бы только – не его ли?

- Мих, не надо!

Медведев поднял глаза:

- Ох, Юрка… Это ведь то, чего ты ждал, правда? 

- Мих? -  Зубров опустился на колени, не отрываясь, глядя на острый излом клинка, мягко рисующий восьмёрки в руках друга.

- Сколько можно жить и не жить? Сколько? – усмехнулся Михаил. – Я жил полной грудью только тогда, до смерти брата. Сопливым пацаном, дураком, но – жил! Не пытался быть кем-то, кем быть не мог! Рюкзак на плечи и – айда! А теперь? Ты скажи, сколько так можно? Сидеть в колодце и смотреть на звёзды? Стоять на пороге и не перешагивать? Сидеть в капле и не вырываться?

Он оглядел стоящих вокруг.

Тэра, словно почувствовав что-то невероятное, происходящее с ним, стояли замерев. Многие сложили на груди ладони в знаке взлетающей птицы. И ждали.

Юрка сидел, зажмурившись и стиснув на коленях кулаки.

Михаил усмехнулся и задрал рукав. Вены бесились под кожей. Змеились, путая след, словно прячась от ослепительно-зелёной искры, горящей на ломаном острие.

Рассматривая, как вьётся отпущенным гидрантом бьющийся сосуд, Михаил продолжил:

- Я, возможно, не тот, кого ждёт Лес. Возможно и не тот, кому суждено быть Отцом. Но Стратим права – для того, чтобы создавать, нужно чувствовать себя творцом. Мать – та, что вынашивает и кормит. Отец – тот, кто воспитывает. А способ передачи воспитания… Ты помнишь? Воспитание – это возможность напитать собой, не так ли? Получается, быть отцом, значит отдавать себя. Не больше и не меньше!

Изумрудная искра коротко полоснула по предплечью.

Рассечённая кожа раздалась под остриём. Брошенный нож звякнул на каменном полу и испуганное солнышко метнулось от раскрывшейся раны. Михаил пережал пясть и протянул руку к губам Всеволода.

- Михаил! - дёрнулся Яромир.

- Я помню! – рявкнул он, не оборачиваясь: - Моя кровь – оружие. Возможно, я убиваю его этим. Но делаю то, что чувствую правильным и единственно верным сейчас. Чувствую сам, без оглядки.