Домино любви

— Почему вы меня не пускаете? — требовал горячий русоволосый поклонник, высокий и широкоплечий, словно воин из былин былого. И такой же простоватый, как в тех сказаниях.

— Это возмутительно! — прижимая к груди корзинку с нежными фиалками, как последнюю надежду, добавил он.

— Да! — поддержал его Освальд, важно кивнув.

Противостояние шло в коридоре больницы, и мелькавший неподалеку персонал в белых халатах удивленно поглядывал в нашу сторону, когда пробегал по делам.

Именно этот фееричный момент я застала, выглянув из отведенной мне палаты.

И как они сюда умудрились пробраться, на третий этаж больницы? Еще и натоптали на чистых полах, нагло заявившись.

— Надеюсь, доктор Каменев, — проявила Виолета удивительную осведомленность, как зовут занудного доктора, — мы можем пройти к Таис? — поинтересовалась она, не обращая внимания на тройку молодых людей, туда же пробивающуюся.

— Вы — можете, — флегматично ответил доктор, спокойный, как удав после сытной охоты.

Он опять ковырялся в бумагах на своем планшете, не считая нужным реагировать на остальные раздражители.

— А почему мне нельзя? — тут же возмутился Николас, крепче прижимая корзинку с цветами, которые нервно качнулись от его усиленных объятий.

— Потому что так, — равнодушно ответил доктор и указал тетушке, куда надо следовать.

Прошла за ними, заметив, как негодует Николас. Бедняга крайне расстроился, что его не пускают к девушке сердца.

— Это возмутительно! — громко сказал он в спину, как ни в чем не бывало удаляющегося доктора.

Надо же — Каменев! Такой же непробиваемый, как кусок камня.

Таис сидела на кровати, накрытая веселым клетчатым покрывалом, и мило хлопала глазами. Настолько очаровательно, что я даже порадовалось, что Николаса не пустили.

Такое количество красоты бедняга не смог бы выдержать. Если его уже сейчас так скрючило от влечения, то дальше только усиление, тяга и ломка.

Палата блондинки походила на мою, такая же небольшая, светлая и приятная. Только окна смотрели в другую сторону.

— Как ты, дорогая? — взволнованно поинтересовалась у страдалицы Виолета.

Блондинка была бледнее обычного, что только придавало ее образу особое очарование. Трепетная, юная — она так и просилась, чтобы все мужчины мира ее защитили.

Конкретно доктору было плевать.