Ведьмы

Вы мне не помешаете, если, конечно, не решите захрапеть.

— Хм, я обычно не храплю.

— Вот и договорились.

Внутри все обмирало от стыда, но ехать оставалось не так долго, чтобы потерять вслед за собственным спокойствием еще и достоинство, поэтому Санни обняла покрепче рюкзак и попыталась шевелиться как можно меньше. Это было сложно, потому что поезд колыхался, как лодка, попавшая в трехбалльный шторм. Впрочем, импровизированное сидение прочно удерживало ее от того, чтобы завалиться в сторону. Даже как-то слишком удерживало.

— Восемнадцать хоть есть? — хрипло осведомился голос за стеной волос. — Боюсь, меня привлекут еще до Центрального парка.

— Что? — заволновалась Санни. — Только попробуйте себе лишнее, и я всажу вам в колено шокер!

— Не ерзай так, девочка, о’кей? Это ни в твоих, ни в моих интересах, если ты понимаешь, о чем я. Ты же понимаешь?

Никакого шокера у нее не было, но парню знать об этом не полагалось, и Санни полезла в боковой карман рюкзака. Там был пенал, а в нем карандаши — достаточно острые, чтобы проделать в одной из ног нахала дыру.

Глядишь, и этого хватит.

— Сама напросилась, так что получай удовольствие, — тем временем заявил тот. — Или ты из тех, кто предпочитает строить из себя святую недотрогу?

Словно проверяя, сзади, к пятой точке, приложилась ладонь, и Санни взвилась, наставляя на парня карандаш.

— Да? — У него оказались медово-карие глаза, в которых теплилась совсем не злая насмешка. — В нашей стране пока действует презумпция невиновности, а я, как бы ни хотелось, веду себя прилично.

Он продемонстрировал обе ладони, ни одна из которых не могла упираться сейчас ей в задницу. Это могло сделать только злосчастное портмоне.

— Если на тебя напала моя сумка, я с удовольствием ее арестую, — выдохнул он так близко, что Санни почувствовала на щеке запах его мятной жвачки. — Показать?

Ее повело, но не от щекотного дыхания на коже. Десятки скучающих глаз, следящих за перепалкой, чересчур смущающее объятие, волна мурашек, поднявшаяся от щиколоток до самых висков — все внезапно отодвинулось куда-то далеко, словно происходило по другую сторону экрана.

Остался только чужой, пугающий запах металла, который ударил ей в нос и выключил все, кроме одного единственного порыва — завизжать от страха. Этот запах был ей слишком знаком, чтобы перепутать его с кислой медью, которой отдавала зависть, или со стерильно чистой сталью, пропитавшей за годы каждую мысль знакомого с детства хирурга. Так угрожающе могло пахнуть только настоящее оружие.