Миднайт

Мелисса сказала правду, хоть и не всю. Она хорошо понимала, что вряд ли вернется в свой мир, и не сомневалась, что больше не встретится с Джейсом. А вот Дени... Кто знает, где он сейчас? Жив ли, свободен, или снова попал в плен, или погиб?

— Никогда не говори «никогда», — проворчал Саймон, но голос его все же потеплел. — И спрячь этот альбом, чтобы он больше мне на глаза не попадался.

— Хорошо.

Саймон бросил альбом на тумбочку у кровати.

— Как прошел обед? — сменил он тему.

— Хуже некуда! — поморщилась Лисса.

— В чем дело? — нахмурился принц. — Что там у вас произошло?

— Ничего особенного, если не считать того, что они задумали меня отравить!

— С чего ты это взяла? — лицо принца вытянулось от изумления.

— С того, что сначала они предлагают мне вино и при этом смотрят на меня так, словно я должна забиться в конвульсиях, выпив его. А потом пытаются добить закуской.

— У тебя паранойя. Мои фрейлины — милые девочки.

Он поцеловал ее в нос.

— Все нормально, Лисса. Ты зря беспокоишься.

Мелисса кивнула, но не приняла его слова всерьез. «А что, если все-таки не зря?» Она была абсолютно уверена, что с фрейлинами принца шутки плохи, хоть он доверяет им и видит в них всего лишь прелестных ведьм.

— Может и зря, — сказала она, делая вид, что согласилась. — Но это ничего не меняет, твои «милые девочки» все еще настоящие гадины.

Саймон лишь покачал головой.

— Знаешь, ты сильно изменилась за последнее время, — задумчиво произнес он. — В тебе появилось что-то... не то.

— Если не считать моей паранойи? — язвительно отозвалась Лисса. Но лицо Саймона было серьезным. Мелисса нахмурилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты стала агрессивной. Я вижу в тебе столько злобы, которой раньше не было.

— И в чем это выражается? — не поняла Лисса. Она не припомнила, чтобы замечала за собой такое.

— Например, в твоем поведении сегодня утром в тронном зале.

— Но я... — Лисса запнулась. Теперь она вспомнила: она действительно утром была раздражена без видимых причин и едва не выплеснула свою необъяснимую злобу на несчастную Таллулу. — Я не понимаю, в чем тут дело, честное слово!

— Зато я понимаю. Кажется, наше с тобой общение вредит твоей хрупкой человеческой натуре, — он намеренно подчеркнул слово «человеческая». — Ты становишься злее со мной.