У бездны на краю

– Сотник Четвёртой Сотни Особого Отряда, граф Сайгами Дэжанэ Карду, леди, – чуть склонил голову мужчина.

– Графиня Элиа Анжари Фэрт, к вашим услугам…

– Фэрт… Вы приходитесь родственницей сотнику Фэрту из Седьмой Сотни? – осведомился самир.

– Я его сестра.

– В таком случае это проясняет, почему вы столь спокойно восприняли нападение сухгов. – Пробормотал мужчина, кивнув то ли мне, то ли своим мыслям. – Отвага сотника Фэрта широко известна в Особом Отряде. Однако же вы, вероятно, знаете, что в подобных случаях мы просим свидетелей…

– Я живу во дворце, светлейший граф Карду, и мне было бы удобнее оставить показания в той части штаба, что расположена там, если позволите.

К тому же, опасаюсь, не смогла бы сказать многого. Мы имели счастье трапезничать в сей скромной кофейне, владелец которой, к слову, отчего–то не проявил участия. Затем покинули её, дабы отправиться по домам, когда оказались окружены…

– Это сухги, звери с имперского востока.

– Сухгами. Потом появились вы, собственно.

Откуда здесь подобные создания, я и мои спутники не имеем представления.

– За этот вечер — не первая группа, – отмахнулся самир. – Хотя в столице такое происходит редко. Вы здесь со слугами?

– У моего брата нет личных слуг в столице. – Отозвалась я. – Я одна.

– В таком случае, мой помощник, с вашего позволения, проводит вас во дворец. И я просил бы, убедительно, утром посетить дворцовый штаб и оставить показания. Возможно, вам удастся вспомнить какие–либо детали.

Значение для нас имеют…

– Даже мелочи, – кивнула я. – Мне это известно, граф. И не могу не поблагодарить вас за проявленную любезность к моей скромной персоне…

До дворца действительно проводили, и только уже в покоях пришёл запоздалый ужас и осознание, что эти твари, сухги, о которых раньше довелось только слышать, владели магией, могли менять размеры, были весьма сообразительны, умели просочиться где угодно и… питались живой плотью. Роль последней я только чудом не сыграла, запоздало напоминало сознание.

Чудом…

И даже сквозь этот ужас пробивалось кое–что другое. Когда страх улёгся, я дала–таки скудные показания, и остались только воспоминания о пережитом шоке, я вдруг поймала себя на мысли, порядком смущавшей и озадачившей ещё сильнее, нежели то, как мог Бэнни забыть о моём Дне Именин. В этих воспоминаниях, дорисовываемых, разумеется, воображением, нередко среди тех, кто пришёл в тот день на выручку, фигурировал Бэнджамин.