Ведущая на свет

Кажется, сейчас Артур боится за девчонку.

За девчонку? Смешно. Из них троих ее Генрих тронет в последнюю очередь. У нее в послужном списке есть заслуги перед ним, в конце концов. Хотя пахнет она вкусно. Но в принципе, вопреки горьковатому тону запаха, характерному тем, кто при жизни совершил смертный грех – девчонка была удивительно искренна в своих чувствах, и это сказывалось на свежести ее запаха. Среди святой Стражи такие попадались нечасто.

На нижних слоях Лимба, где собирались люди с небольшими греховными кредитами – еще да, а среди грешной Стражи верхнего слоя – крайне редко.

Тело Генриха живет инстинктами – само шарахается от обрушенного Артуром на голову демона креста.

Святоша!

Ничем не гнушается ведь. Совершенно ничем. Бить демона опостылевшим ему до смерти распятием – это ли не омерзительный ход? Хотя и сильно деморализует, конечно…

Генрих рычит, заставляя тело перейти в боевую форму. Так лучше, гораздо защищеннее. Солнечный свет давит, разумеется, но демоническая оболочка – это чистый грех.

– Вы не можете приковать его снова, – раздается с небес возглас девчонки.

О Небеса, что в голове у этой безумной птахи? А Генрих предполагал, что смерть исцеляет от безумия и прочих душевных недугов. Но нет. Кажется, есть одна чокнутая в Лимбе. В том и веселье, что именно Генриха приковать снова могут.

Исчадие ада? Освобожденное от наказания? Да кто в такое поверит? Никаких перспектив у Генриха не имеется. Либо крест, либо смертный мир, в котором придется уйти глубоко на дно.

– Замолчите, Агата, – рычит Артур, а потом снова роняет распятие на Генриха. – Сообщите Святой Страже о побеге исчадия, пусть соберут Триумвират, не теряйте время! Сделайте хоть что-нибудь как надо!

Дельный совет, на самом деле. Если размышлять с точки зрения Пейтона.

Демон уходит от удара распятием простым перекатом по сухому песку. Вскакивает на ноги одним мгновенным пружинящим движением.

Демон с размаха бьет по оружию Артура – своему собственному кресту – своими огромными лапами. Крест раскалывается сначала на два куска, а потом разлетается в щепки, пока Генрих с остервенением месит дерево тяжелыми ударами когтей. Нет ничего в его посмертии, что он ненавидит сильнее, чем эту проклятую штуковину.