Ведущая на свет

Он вчера прекрасно развлекался за счет четверых, и не имей он намеренья сдаться – укатал бы всех четверых в песочек, да еще и притоптал его сверху.

И ведь все бы вышло так, как он спланировал, если бы все не испортила эта упрямая девчонка! Слишком сильная, чтобы её игнорировать. Даже Пейтон это понял. Небеса не поскупились на благодать для Агаты Виндроуз. Возможно, именно поэтому она вызывала такой острый голод. Наверное, не прячь Пейтон свой запах, его бы хотелось сожрать примерно так же. Сильная душа – приятная пожива.

- Надо же, ты умеешь молчать, Хартман? – ехидно интересуется Анджела, глядя на Генриха из-под кудрявой челки. Её волосы – будто взбитая пена белых кудряшек, кажется – ей намылили голову, дунь – и разлетятся в стороны мыльные пузыри.

- Я даю тебе время для твоих влажных фантазий, не благодари, Энджи, мы ведь так редко видимся, тебе, бедняжке и помечтать не о ком,- ехидно откликается Генрих, не без удовольствия замечая, как вокруг пальцев побелевшей от ярости Анджелы тут же начинают потрескивать короткие белые разряды.

Её всегда было так легко вывести из себя. Атаковать она не будет, она строго следует регламенту, а побеситься – пусть побесится. Ей для суда полезно.

Нет, все пройдет как надо. Катон, Анджела – эти будут стоять на своей антипатии к демонам. Да и Миллер, этот старый враг, не должен подвести. Не мог же он простить Генриху свою нежную Силь.

Так что, сегодняшний вечер Генрих Хартман встретит снова на Поле. Отвратная перспектива, но идея сожрать Агату – гораздо хуже, с какой стороны на неё не глянь.

Ну, не может же Пейтон пренебречь собственными правилами и воспользоваться правом вето. Для этого он должен что-то видеть в Генрихе. А он и в лимбийцах-то надежду видит в одном человеке из трех.

Так что…

Птичке придется смириться с поражением. Пусть отмаливает кого-то попроще. С кем ей действительно будет безопасно работать. Кто не пробовал на вкус души Орудий Небес,

И как бы еще сделать так, чтобы она не вздумала попробовать его отмолить снова?

Коридор в Ареопаге гулкий.

Это пытались компенсировать, постелили ковры, но это помогло не очень. Генрих был тут только один раз – перед тем, как его клеймили печатью исчадия и первый раз отправили на Поле. Кто бы знал, что этот раз действительно станет первым, и сегодня у Генриха случится все-таки второй раз.

У самых дверей в зал суда Генрих все-таки останавливается, чтобы лишний раз вдохнуть. Да – на Поле возвращаться не хочется. Да, тошно от одной только мысли.