Крапивник

Я совсем перестала видеть мир вокруг нас, только слышала увещевания моего отца, удары то рук, то ног о землю и жуткий вой.

Вдруг всё стихло. Эдмунд открыл глаза, папа держал руку у него на лбу, выпуская в мозг лиловую энергию.

Я не понимала, что происходит, а вот Эд, кажется, догадывался. Я прислушалась к его мыслям, но они растекались, как масло на солнце. Юноша совсем перестал соображать.

Мир медленно крутился вокруг не способного мыслить тела, пребывающего в состоянии «овоща». Папа закрыл ему глаза.

Воспоминание сменилось знойным днём.

Папа тащил Эда, перекинув того через плечо, как мешок. Солнце слепило. У перевёрнутого Эдмунда в глазах всё плыло.

Идти по песку было тяжело, и в какой-то момент папа оступился. Парни расстелились на земле. Я чувствовала, что, несмотря на страшные боли в спине и груди, Эдмунд мог пошевелиться и убрать с папы ноги. Но он не хотел. Он едва заставил себя повернуть голову, чтобы не дышать песком.

И новое воспоминание.

Папа, едва переставляя ноги, всё равно не выпускал из рук лодыжки Эдмунда, волоча почти бессознательное тело за собой.

Весь мир плавился. Не то от жары, не то от паршивого качества воспоминаний. Я чувствовала, что моего учителя, несмотря на погоду, охватывал озноб. Кустарные методы, которыми отец несколько дней к ряду пытался выхаживать человека с повреждённым источником, лишь усугубляли болезнь. Казалось, Эдмунд вот-вот перестанет дышать, но ему по прежнему удавалось сохранять сознание. Самым ярким чувством был песок.

Вдруг папа отпустил его ноги и в небе прогремел лиловый взрыв. Папа осел на землю, а невдалеке зазвенел колокол. Лёжа на спине, Эд ничего не видел кроме неба, на которое был направлен его взгляд, но догадался – впереди люди.

Новое воспоминание началось в серой комнате с несколькими кроватями. Папа и Эд лежали в местном лазарете. Под рукой Эдмунда лежал чистый листок бумаги.

- Ты должен написать ей хоть что-то, - папа говорил о маме.

- Я не знаю, что писать, - Эдмунд закрыл глаза и поморщился, смахивая бумажку с постели.

И снова лиловый туман разделил для меня два события прошлого.

Опять больница. Теперь уже в родном городе.

По белой комнате с двумя кроватями, одна из которых пустовала, летала упитанная муха. Несмотря на то, что окно было распахнуто, глупое существо упрямо билось в его закрытую створку.

Эдмунду надоедливый шум не мешал.