Заключительный

А если кто-то погибнет, даже из близких… Удастся ли верить, что не его вина в том, и поможет ли это хоть как-то? В чем собственно?

Антон сознавал, что жить хочется, и что, если ничего не делать, то ведь и ему самому не выжить, так ведь?

Недавние навеянные Доратом благодать, спокойствие и уверенность в том, что все в порядке или уже есть, или вот-вот будет. И свобода выбора, когда не знаешь, как и из чего выбирать. Такой вот контрастный перепад, а в результате опустошающее ощущение, что он занят чем-то совершенно никчемным.

Антон вспомнил о беспокойстве Дората насчет того, что вот-вот случится что-то, из-за чего тот больше не сможет никуда «высунуться» из своей «тюрьмы». Вспомнив об этом, Антон понял, что не уверен, что это было бы хорошо.

Хотелось бы на что-то решиться, но притом крепла уверенность: даже если бы и удалось выяснить что-нибудь об этих проклятых огнях, оно бы осталось бесполезным. Чтобы как-то использовать знание о них, нужно бы понять, что они такое. Но что толку в этом для того, кто не понимает, что такое он сам? Что нужно делать, что из этого он может, а чего не может в принципе?

Казалось бы, пора действовать.

Антон закрыл глаза, заставляя себя погрузиться в ощущение мира вокруг все глубже и глубже. Прикасаясь сознанием ко всему в этом мире и далее. Заставляя свой разум не просто скользить, а именно соприкасаться, цепляться и всевозможным образом достигать сути.

«Столкновение» получилось довольно болезненным. Однако, зацепившись друг за друга, их мысли не разбежались прочь. Первое, что осознал Антон, как только боль несколько отступила, это то, что Аэнор уже не спит. И когда он это понял, то сразу подумал о том, что король как-то поймал его разум. Вспыхнули было злость и страх, но Аэнор ненавязчиво предложил объяснить, и Антон согласился.

«Я теперь в сознании. И я благодарен за это. Но пойми, ты можешь навредить себе и далеко не только себе одному, если продолжишь действовать так же, как со мной. Оставив мой разум, ты не разорвал связь. Это опасно».

Антон увидел образ, сперва четкий, но почти тут же будто бы задернутый занавеской, затененной до непроницаемой плотности за несколько секунд. Антон ощутил досаду и нарастающую слабость собеседника.