Заключительный

Антон смутно осознал, что Виара, видимо, действительно скорее помогала им проникать в ее воспоминания, чем мешала. Потому что получил возможность сравнить, каково оказаться в сознании, которое не идет на встречу, а очень даже наоборот.

«Ловушка все-таки сработала, для нас обоих причем». Мысль эта обожгла Антона, он прямо-таки шарахнулся от нее куда подальше. Ему показалось, что разум короля смеется над ним и его верой в то, что он мог бы что-то выяснить здесь и сейчас…

Но эта мысль выглядела скорее осколком сознания.

Разум короля спал. Или Антон действительно совсем ничего не понимал и воспринимал все неверно. Собственно, Антон допускал и то и другое. Но пребывать в безотчетном ужасе без конца и края он просто не мог. Поэтому он попробовал понять для себя, о какой ловушке-то речь?

— Нельзя попасть в ловушку, Аэнор, — говорил отец Аэнора неведомо где и когда, — подчинить твою силу нельзя, пока ты в мире Олар. Но вот за его пределами силу и волю твою можно разделить.

Антон рванулся в свой собственный разум.

Ему показалось, что его хитро выманили и кто-то там сейчас хозяйничает, пока он думает, что занят выяснением… Дорат или кто-то еще – все, кого он знал, смешались в его сознании в единый образ врага, который хитро и коварно пытался стать ближе, чтобы все отнять.

Антон распахнул глаза и уставился в потолок черной башни. И понял, что тело не слушается. Совсем. Даже глаза снова закрыть он не мог. Тело он чувствовал. Вполне, каждую клеточку, даже каждый волосок. Хоть это уже и было за гранью привычного.

Но вот шевельнуться хоть малость не получалось.

Накатила ярость, потом отчаянье, потом ужас. Потом безразличие. А затем он почувствовал, что что-то мешает дышать, и понял, что задыхается. Волны радужного света со всех сторон бились о его тело, кажется, пытаясь как-то помочь, но их не пускало что-то. Осознав, что именно, Антон вспомнил обо всех, кто проявлял к нему искреннюю любовь не за что не про что. Помогло, наверное, в последний момент. Он не помнил, как вскочил на едва державших ногах, как кашлял, рыдал и что-то беспорядочно выкрикивал, то ли благодаря, то проклиная.

Потом он хотел выбежать из башни, но не смог покинуть ее. Здесь он осознавал уже, что дело в его страхе перед миром вне этих стен, понял это и успокоил себя уверением, что, когда будет нужно, сумеет взять себя в руки, а пока у него просто истерика, и поэтому наружу ему на самом деле и не нужно.

— Жить хочется, — обреченно сообщил он пространству вокруг.

Явного ответа не было.