Во имя Камелота

Наконец, у двери раздался шорох, заставив Трину подняться с кровати, где она сидела все это время, держа руку рыцаря. Дверь не открывалась, и Трина сделала несколько шагов в ее сторону. Она была уже почти у цели, когда в темный просвет между полом и дверным полотном влетел маленький и помятый клочок бумаги.

Трина поспешила распахнуть дверь, но в коридоре не было ни души. Единственным знаком того, что ей не почудилось, оставался пергамент на полу. Она поспешно раскрыла его, предчувствуя, что записка, а это оказалась именно она, не принесет ничего хорошего.

«Если ты хочешь спасти своего рыцаря, приходи в лес на рассвете».

Подписи не было, но Трине она и не нужна была: было совершенно ясно, кто автор записки.

Моргана.

Верховная жрица, обладающая мощью и силой, сравнимой с даром самого Мерлина.

И Трина собиралась встретиться с ней.

Конечно, у нее не будет ни одного шанса выстоять, если Моргана и правда решила ее убить. Конечно, она не сможет помочь Артуру, не сможет помочь даже себе, но что, если она и правда в силах спасти Гавейна? Она должна это сделать ради него.

Верховные, да она любила его. Она правда его любила и больше не могла представить мира, где Гавейна не будет.

Именно эта мысль двигала ее вперед, когда, бросив прощальный взгляд на спящего принца, она поспешила вниз, надеясь, что Мерлин скоро вернется. Надеясь, что не совершает очередную глупость и сумеет исправить хоть что-то.

***

Без забытого в комнате плаща в лесу было холодно и сыро.

Среди чащи в предрассветном полумраке не было видно ни души, и даже дерево, с которым она говорила ранее, затерялось.

— Моргана? — позвала Трина, как ей казалось, смело. Громко.

Может быть, если она постарается скрыть свой страх, он уйдет?

— Моргана! Ты звала меня, и я пришла.

Как в попсовом кино, где самоотверженный герой ищет приключений на свою голову, спасая мир.

— Что ж, по крайней мере, ты умна, и мне не столь обидно, что Мерлин выбрал моей погибелью какую-то девчонку, — раздался холодный, пробирающий до костей, как ветер, голос. Если бы ей пришлось рисовать его, то Трина изобразила бы заснеженные и обледенелые просторы Сибири или Аляски.

И тут, вместе с первыми, едва проступившими в небе солнечными лучами, появилась его хозяйка.