Влюблённый домовой

Ту самую, плюшевую и вспоротую в нескольких местах когтями. — Не твоё?

Павел видит, как загораются глаза девочки, как они светлеют и тьма отступает, как открываются губы в удивлённом вздохе и как они шепчут тихое, почти благоговейное:

— Лимик.

— Отпусти Лину и я отдам тебе твоего Лимика.

— Ну, он мне как-то и не нужен особо... — бормочет девочка, напуская на себя безразличный вид. Только глаза всё ещё следят за плюшевой игрушкой.

— Значит, я могу сделать с ним что угодно?

Шантажировать так ребёнка неправильно, Павел это прекрасно знает и в другой ситуации даже не подумал бы об этом, однако.

Когти появляются на руке стоит только о них подумать, а в следующий момент он тянется к одному из грубых швов на боку, чтобы вспороть его.

— Нет!!

От крика звенят стёкла и вибрирует что-то внутри самого Павла. Даже ниточке связи достаётся и ему кажется, будто он слышит тихий, болезненный стон.

— Отпусти Лину.

— Ладно. Ладно! — недовольно топнув ногой, девочка протягивает руку. — Отдай Лимика и иди. Я её отпускаю, только сам будить будешь свою спящую царевну..

— Ты пообещала.

— Пообещала и слова свои держу.

Вложив игрушку в ладошку, Павел отворачивается, выскакивая в коридор. Перед глазами всё ещё стоит картина того, как девочка прижимает потрёпанного игрушечного ламантина к груди, когда он добирается до двери в их номер.

— А поиграть ты со мной всё равно поиграешь, — несётся вслед отзвук голоса, но Павел ему ничего не отвечает.

Провернув дверную ручку, он одновременно жаждет шагнуть за порог и боится, а вдруг ему не удастся разбудить Лину?..

Глава 4

«В этом они тоже отличались: Эйнар изображал сушу...» — всплывает в памяти строчка из какой-то книги, которую то ли вслух читала Лина, то ли он сам.

«Лина...»

Дверь Павел прикрывает на ощупь, потому как взгляд прикован к кровати.

Он не художник и изобразить сушу не может, но... Вот она его «суша», его якорь. Часть его дома.

— Лин, — уже вслух зовёт он, осторожно опускаясь на самый краешек кровати, совсем рядом со спящей Линой. Кажется с момента его ухода она и не шевелилась вовсе: всё та же поза, всё так же сомкнутые глаза, только прядка волос соскользнула, упав на лицо.

«Открой глаза» — просит он, но так и не произносит эту просьбу вслух.