Иван Змеевич и Краса Ненаглядная

— Это Выславу ты чужой, а мне – кровиночка. И я спасу тебя, сыночек мой родимый.

— Одному спастись мне никак нельзя. Со мной невеста – Краса Ненаглядная, дочь Бабы Яги да верный мой помощник Серый Волк.

— Не говори о них, сокол мой ясный. Где это видано, чтобы царский сын с ведьмами и оборотнями якшался. Как все уснут, я ключик от темницы выкраду, через мышку-норушку передам, она тайно двери-то и распахнет.

— Не та ли мышка-норушка, что весь мой путь помогала за корочку хлебца? Да все мои подвиги и поражения видала?

— Она самая.

— Не согласен я на это, матушка. Даже перед мышью малой не хочу прохвостом и предателем быть.

— Значит казнь тебя ждет от рук царя! — упрямо выкрикнула Заряна и тут же покосилась, не слыхал ли кто.

— У камня Алатыря была только одна сторона, где мне убитому быть. Где я только не бывал, а жив остался. Но теперь я в родном дому. Нечего мне страшиться. Царь посердится да и простит, когда я ему правду про свои скитания расскажу.

Покачала головой Заряна, вздохнула и покинула сыночка.

Остался он один со своими думками.

***

— Тут не зайка белый с зайкой серым лапками боролися, то на поле ратном Правда с Кривдою сходилися. Правда – в белом сарафане да в уборе жемчугами. Кривда в рубище заплатанном, с колтуном в волосах. Билися-сходилися, за космы друг друга драли. И стала Правда грязная да пыльная, жемчуга по травам раскатилися. А Кривда какой была такой и осталася. И теперь у народа две Кривды, а правды ни одной. И жемчуга собирают люди добрые, лишь в тех каменьях только свет правды и остался, да на всех его не хватит.

Слышит Ваня ехидный голос и резкий припев дудок, и снова оказался на ярмарке в толпе зевак. Да что же это такое? Снова скоморохи-прохиндеи? Да и представление в самом разгаре. Только посад незнакомый. И не столица, и не Старая Дубрава. До чего же город красив, слов описать не хватит. Палаты белокаменные, мосты чугунные, мостовые деревянные. Площадь широкая чисто выметена, а на ней помост. То ли для скоморошьих глум, то ли для судилища.

Бабы и мужики, молодые и старые – все сгрудились возле того помоста. А на нем старик с балалайкой. А рядом — детина в маске с прорезями для жалеек, нещадно гудит и дудит, заглушая припевы балалаечника. А еще пляшет баба-плясовица, видны Ивану только босые грязные ноги, заплатанная юбка в пол и распоясанная рубаха. А ни туловища, ни головы крикуньи не видать, потому что к поясу бабы пристегнут шатер, вздымавшийся вверх перевернутым колоколом.