Мой Пилигрим

Я даже не задавалась вопросом, почему Жани и меня отец поселил в одной комнате, почему она опекала каждую минуту, и даже мыться в ванной приходилось при ней. И почему она так играючи и очень тонко внушала мне идеал об истинной прекрасной женщине, вся роль которой – это служение мужчине.

Это сейчас я знаю, что она наемница из «Фиалок», что она сторожила мою невинность. Чтобы никто не добрался до меня извне, вроде приятелей брата или, ужас, слуги, и чтобы я сама не додумалась по любопытству трогать себя по нежным местам, когда купаюсь, или когда сплю в своей кровати, потому что невинность должна оставаться таковой и в мыслях.

Отец, как истинный ювелир, знал – золото тем дороже, чем чище…

Идиота пожрала жадность. Это я сейчас знаю всю цепь событий – отец и брат решили, что выдать меня замуж, это как-то без гарантий. То ли будет семье выгода, то ли нет. А вот один господин из не самых громких, но все-таки весомых фамилий, очень хочет жемчужинку в оправу на перстень. Не в жены, упаси! В долговые рабыни.

Дворяне доморощенные… короли и бароны. Есть в Золотом такой финт ушами, чтобы как бы и по древнему и варварскому, и как бы по-современному и законному – берет отец или брат, если он глава семьи, большой долг у господина, а оплачивать его обязуется дочь или сестра, подписывая особое соглашение на несколько лет. На несколько самых молодых, самых вкусных и свежих лет!

Что, сравнить эту жизнь с той, что была? Сравнить один город с другим, хотя по всем законам времени и пространства все стоят на одной земле и над районами одно и то же небо? Что я знала о Казематном, Трущобном, Мирном или Сумеречном? Брезгливые слухи от управляющих, которые кивали на мир за высокой стеной как на огромную помойную яму!

А здесь – все так честно!

Загвоздка вышла в том, что, вылепив из меня послушницу, сохранив мою чистоту и наивность, ни отец, ни брат не могли открыто заявить о сделке.

Заболел папочка, прогорел папочка, разоряться стал, и братец мой тоже - облился неосторожно кислотой, пальцы покалечил, в бинтах. Спасай семью, Аничка! Спасай, кровиночка! И Жани бархатным и проникновенным голосом укладывала вину в самое сердце: «За заботу, за кров, за любовь, будь признательна, глупышка.