Опустела без тебя земля

Но тут вдруг дрогнули земля и небо, и закричали люди или нелюди вокруг, и хватка Петра на Витиных плечах ослабела. Треножник покосился, чаша завалилась на бок. Витина кровь вылилась на землю и тут же задымилась и исчезла.

- Нет! - крикнул старик, а в огромную прореху в мироздании шагнул Витин папа с обнаженным ножом в руке. Он был свиреп и прекрасен, как Фэт-Фрумос, сражающий дракона, как Алеша Попович, заносящий булаву над Тугарин-Змеем, как Скарамуш в конце дуэли.

Витя лежал на сухой земле, мелко дрожа и истекая кровью, и смотрел, как разбегаются парашютисты, как пятится, дрожа, Петр, как гномик бросается на папу, а тот хватает его за бороду, дергает вверх и одним движением перерезает ему горло.

- Коля Ёлкин, ты что ли? - крикнул Петр вслед папе. - Это ж я, Петр Афанасьевич, электрик из четвертого депо.

Воронка летума снова выпрямилась, выпустив их. У Вити в глазах уже было темно и в ушах шумело, как будто пластинка кончилась.

Папа снял с Вити рубашку, разорвал ее на полосы и перетянул ему руку, заматывая туго, изо всех сил. Завернул его в свой ватник, прижал крепко-крепко, мальчик слышал, как стучит его сердце.

- Па, попить есть? - прохрипел Витя. Папа покачал головой.

- Держись, сынок, сейчас побежим быстро, дома напьешься и скорую тут же вызовем.

Он и вправду побежал быстро, задержавшись всего на полсекунды, чтобы пнуть труп старика. Тот завалился набок, и это было последним, что Витя видел прежде чем потерять сознание.

- Пап, я все врачам сказал, как ты научил. И милиционеру тоже. Что увидел мертвеца, испугался, побежал, не разбирая дороги, потом показалось, что кого-то увидел в лесу, достал нож и случайно им руку распорол.

Отец помотал головой и затянулся сигаретой. Витя, в серой больничной пижаме, сидел на узком подоконнике, прижавшись лбом к стеклу, а папа стоял рядом и курил в форточку. Мама ушла разговаривать с лечащим врачом - крупной усатой теткой, имени которой Витя за три дня так и не смог запомнить.

Папа был очень молчалив, говорил с Витей как будто через силу, и мальчика это терзало куда глубже, чем горячая тянущая боль заживающей руки.