Элизиум

Хотя Хорас на наших занятиях рекомендовал мне в свободное от обучения время тренироваться на элементарных вещах, ну, там с выключателями поиграть, частоту проигрывателя настроить, ещё какую-нибудь ерунду сделать. Пораскинув своими извилинами, я пришла к такому выводу, что это пустая трата сил. Вот и решила забить на подобную чепуху. Да и к тому же, мне не в тягость дотянуться и щёлкнуть пальцем по выключателю.

– Как странно, – осматривается Осберт. – Я был здесь неделю назад, а такое чувство, будто целая вечность пролетела.

– Ну-у… – протягиваю я. – Бывает.

Я стягиваю с себя обувь, и прохожу дальше по комнате, а Осберт так и продолжал топтаться возле двери с растерянным видом.

– Почему не проходишь? – с недоумением спрашиваю я.

– А… А, нет, ничего, – махает рукой он. – Просто призадумался.

– О чём же? – с улыбкой интересуюсь я.

Осберт двинулся с места и уже направлялся ко мне.

– О всяком, – произносит жрец как-то туманно, и его взор падает куда-то в сторону, – затем делает пару шагов в сторону книжного шкафа.

– Твои родители? – берёт он с полки рамку с фотографией, про которую я успешно забыла, что она вообще когда-то красовалась в моей комнате.

– Ага, – буркнула я, глядя на семейное фото.

На фотографии мне лет тринадцать. Пожалуй, это был тот самый период, когда всё было довольно стабильно. Здесь я еле улыбалась, хотя родители так и норовили продемонстрировать свои «голливудские улыбки». Для общества семья Дрезден была образцовой и счастливой.

А вот то, что происходило внутри самого дома, счастьем назвать нельзя, но и на конец света тоже не походило. Просто всё не так радужно, как казалось на первый взгляд. Вот и всё. Это только потом мои отношения с родителями испортились. Мы почти не разговаривали, не сидели вместе за обеденным столом, порознь отмечали праздники. Только по больницам и по поездкам ездили вместе. Дошло до того, что я начала забывать имена родителей и даты их рождения.

– Я не чувствую между вами связи, – озадаченно сказал Осберт, и меня прошибло от его слов.

– Что это значит? – занервничала я.

Осберт дёрнулся, глаза его забегали в разные стороны так быстро, что было трудно уследить за их движением. Наверное, понял, что ляпнул лишнего, а теперь не знает, что сказать.

– Нет, ничего такого, – отмахивается он, кладя фотографию на место. – Из-за усталости бред несу всякий. Не обращай внимания, хорошо?

Темнит. Я чувствую это. Но допытываться не хочу.